На тропе войны

Взросление… С чего оно начинается? Вряд ли со времени, прошедшего от рождения. В восемнадцать тебя не осеняют умные мысли и подающие надежды амбиции. Ты не становишься самостоятельнее и ответственнее. Наступает очередной год твоего существования, который едва ли отличается от предыдущих. Тогда где же ответ?

Моя взрослая жизнь началась с ухода отца. Нет, он не ушёл из семьи, как вы могли подумать. Он нас очень любил и именно поэтому навсегда и безызвестно исчез… Его притянула в свои объятия страшная и судьбоносная война. В сорок первом он ушёл на фронт и не вернулся. С тех пор мы не получили от него ни весточки, ни каких-либо новостей, похоронки тоже не было. Тогда в голове моей виделся лишь один выход – самому уйти на фронт. Может, это было импульсивное и поспешное решение. Но речь шла о моей семье и моей родине – эти слова были практически однозначными. Подумать только, семнадцатилетний я отправляюсь на войну, чтобы попытаться отыскать отца (что было практически невозможно, но, как говорится, мир тесен) и отстоять честь своей страны.

Это было в сорок втором году. Мне пришлось соврать о том, что уже есть восемнадцать, и, конечно, меня с радостью приняли. Думаю, они были рады любым добровольцам, ведь на поле боя уже забываются такие вещи как служащий солдат и малолетний, ничего не умеющий мальчишка. Там каждый делает то, что ему под силу.

Но взяли меня не совсем воевать, как вы могли подумать. Обладая каллиграфическим почерком, я стал писарем, что меня вполне устраивало. Стоит уточнить, что когда люди говорят о войне, они и половины не понимают о сказанном. О ней невозможно рассказать так, чтобы всем стал ясен тот ужас, который видели молодые солдаты, совсем ещ ё мальчишки, но с уже сломленной психикой. И тогда я был таким же. Не видел своими глазами многого, но, может, оно и к лучшему. Не видел до определённого момента…

Сначала меня отослали в Молдавию, затем в Румынию. В обыкновенный день, ничем от других не отличающийся, я продолжал работать с документами вместе со своими товарищами. Внезапно наше здание окружили. Мы ринулись бежать и оказались в самом центре боя.

Тогда я впервые увидел ужас войны. Как люди убивают друг друга, как с каждой секундой их слух притупляется от грохочущих выстрелов и взрывов мин. Мы с товарищами тогда перебегали дорогу, но нас настигли. Кому-то удалось убежать, а вот меня подстрелили сразу в обе ноги. Боль была невыносимая. И ничего мне не оставалось, я просто остался сидеть на той пыльной проезжей дороге. Вдруг я увидел бегущего ко мне человека. Подумал было, что это румын. Они относились к русским хорошо, а потому я хотел попросить у него сигарету. Но стоило мне приметить на его каске пугающие, словно дьявольские «рожки», как всё моё тело будто парализовало. Это был немец… Но страх быстро отступил, ничего уже назад не повернёшь. Теперь я размышлял так: будь, что будет.

Не успели мы опомниться, как оказались в плену у фашистов. Всё происходило быстро, словно кто-то перелистывал фотографии в альбоме. Вот нас ведут куда-то (с подстреленными ногами я мог через адскую боль лишь медленно идти, чуть ли не ползком), а мы подчиняемся с понурыми головами. Идём в тишине, и кажется, что ещё чуть-чуть, и мы станем слышать мысли друг друга, словно назойливое жужжание мух. Один будет вспоминать дом, жену, детей и матушку. Другой сетовать на самого себя, ругая за то, что вообще пошёл на фронт. Третий начнёт разрабатывать план побега, и его мысли плавно перетекут в ликование от собственной находчивости. Четвёртый…

Вот, нас привели к небольшому заброшенному зданию. Величественная и холодная глыба из бетона ничем меня не привлекала. Стёкол в окнах не было, дверей – тоже. Нас затащили внутрь. Здесь пахло сыростью, а поверхности покрывал толстый слой пыли. Словно птиц в клетке, нас оставили в самой середине. Сами же немцы с автоматами разбрелись, кто куда, но закрыли нам все пути к отступлению: сели на подоконники и встали в дверных проёмах. Ничего больше не оставалось, мы медленно опустились на пол. Я поджал колени и обхватил их руками, будто пытаясь защититься. Какая уж там защита, когда отовсюду на тебя смотрят жестокие и безжалостные глаза, горящие в темноте лютой ненавистью. В руках эти люди крепко сжимают оружие, и им ничего не стоит нажать на заветный курок. Автоматы, будто вторые люди, смотрят стальными пулями, чёрные и холодные, как лёд.

Разные мысли приходили мне в голову под этим устрашающим надзором. В основном, все меланхоличные и мрачные. Временами я вспоминал маму, когда особенно болела голова от зноя и бессонницы. Её нежные и тёплые руки, наше прощание, её слёзы… Как она там теперь без меня? Там меня и посетил это т вопрос. На удивление взрослый и, наверное, риторический. Почему люди взрослеют, при каких обстоятельствах? Вопрос – первый шаг к знанию, это я всегда знал. Но задать взрослый вопрос вовсе не значит повзрослеть. А что тогда нужно сделать? Найти ответ? Люди до глубокой старости порой не могут ответить на собственные, мучащие их вопросы. А иногда и до самой смерти. Тогда-то я и осознал, что и сам, возможно, никогда уже не отвечу. Осознание так и не приходило…

Не знаю, сколько времени прошло с момента нашего прибытия в эту клетку. Но точно не одна и не две ночи. Однажды днём, мимо места нашего заточения проходили две женщины румынки. Одна из них хотела накормить нас варёной картошкой. Они громко о чём-то разговаривали, а немцы тут же заинтересовались. Один из них пошёл выяснить, в чём дело. Через некоторое время он забежал обратно и поманил своих рукой, прокричав, что на краю села русские партизаны. Это было чудо, шанс на спасение. Они побежали в сторону, куда указала женщина. А она тем временем забежала к нам, раздала по картофелине и велела бежать в другом направлении. Но если мои товарищи могли бежать, что есть мочи, во мне сил практически не осталось. Две подстреленные ноги, и я, отчаянно хватавшийся за жизнь, как утопающий за соломинку. Что было делать? Очередной вопрос, ответ на который искать было некогда, нужно было действовать. И я побежал вслед за остальными.

Поверьте, такой боли не испытать нигде, кроме войны. Физическую вы, может, и почувствуете когда-нибудь. Но в тот момент я бежал сквозь накатывающие на глаза слёзы, буквально заставлял своё тело работать. В какой-то момент я очень сильно отстал от других, а затем и вовсе споткнулся и упал на землю. Я понимал, что времени терять было нельзя, ни секунды. Но всё равно лежал с закрытыми глазами, ноги пульсировали и кровоточили, слёзы текли по грязным и пыльным щекам. А я думал, что не встану. Думал, что нет больше сил подняться, идти, даже ползти. Нет больше сил жить на страшной войне, уносящей людские жизни будто ураганом. Но тут подул холодный, пронизывающий ветер. Природа вокруг меня будто зарычала, шурша листьями и сухими ветками, рокоча травой, поднимая бурю. И я открыл глаза, увидел под собой землю, а впереди – тропку, по которой доселе бежали мои товарищи. Эта тропа вела меня в родное Солонешное, к матери, к родине, к жизни. Я с трудом привстал и пополз, упрямо сжимая зубы. В этот момент все мысли из головы исчезли. Не было больше того обессиленного парня, готового принять собственную гибель. Нет! Есть дорога, есть я и есть жизнь.

В общем, не буду хвастаться. Я добрался до наших. Они, конечно, были удивлены моим поздним появлением, но всех раненых сразу же отправили в госпиталь. Там я пробыл какое-то время, а затем вернулся домой. В родное село, к любимой маме. Отца так и не нашёл. Но сам был жив, хоть след от войны и те ужасный мысли на всю жизнь остались в моей памяти. Война никого не щадит, и никто после неё не остаётся прежним. Вскоре я встретил Машу и навсегда и бесповоротно в неё влюбился. У нас родилось пятеро детей: два мальчика и три девчонки. Самой старшей, Тане, я иногда рассказывал об увиденном на фронте. Меня часто приглашали в школу, чтобы дети узнали горечь войны. Никогда я не любил этих встреч. Их детские ангельские лица были передо мной, смотрели горящими и чистыми глазами. Разве можно рассказать о войне? Мог ли я донести до них те эмоции, которые испытал там, на пыльной тропинке, будучи совсем мальчонкой семнадцатилетним, отчаянным?

В своём селе я даже успел прославиться. Всю жизнь проработал бухгалтером и разработал собственную модель ведения бухгалтерии. Но воспоминания о тех страшных днях время от времени посещали меня. После возвращения домой я перестал задаваться вопросом, отчего же взрослеют люди. Ответ на него я нашёл ещё лёжа в госпитале, а может уже тогда, когда был на волосок от смерти, на той тропинке. Мы взрослеем от пережитого нами опыта, зачастую – самого страшного из когда-либо случавшихся событий…

«На тропе войны»