Дорога к свободе
Рассказ
Работу выполнила ученица 7 «В» класса
ГБОУ СОШ № 262 Красносельского района,
г.Санкт-Петербурга
Федорец Василиса
Голод становился частью меня. Частью моего тела и разума. Я медленно привык к этому колющему чувству боли внутри. Она практически никогда не росла, и никогда не уменьшалась. Голод был со мной всегда. Он сопровождал меня везде, и не проходил. От него сводило все нутро, морозила обтянутые кожей кости и тошнило. Я тупо долбил лопатой каменную землю. Она была для меня неподъемной, но я, каждый раз, зажимал ее в окоченевших пальцах.
— Шевелитесь! – покрикивал на нас надсмотрщик, прикуривая сигарету. Он был окутан в зелено-коричневую шинель и холод ему был не страшен, — Поторапливайтесь, сволочи!
С его сигареты исходил горячий дым, он вылетал размытыми облаками и растворялся в морозном воздухе. Холодно. Я не чувствую ног. И рук. Они продолжали ворошить лопатой землю.
Слева упал человек. Он оперся руками на кирку, тяжело дыша. Его лицо стало бледнее, чем у мертвеца, а лоб покрылся испаренной.
-Эй! – рявкнул эсэсовец, — Чего ты встал, осел?!
Он подошел к мужчине и схватил за шиворот. В нем я узнал Рубена Яшпе, еврея, уже в приличном возрасте. Рубен практически не отреагировал на хватку лагерьщика. Бедняга ослаб окончательно.
— Ах ты дрянь! – надсмотрщик бросил Рубена на колени. Тот слабо простонал.
Тяжелый приклад автомата прилетел Рубену по затылку и тот, упал наземь. Эсэсовец с отвращением спихнул носком сапога еврея в ближайшую канаву. Рубен не издал ни звука. Заключенные замерли, со страхом взирая на ауфзера.
— Что застыли?! – он рассек ружьем воздух, — Работайте, грязные свиньи!
Он выпустил облачко табачного дыма изо рта.
— Шестьсот восемьдесят первый! – он обратился ко мне, — достань того плешивого старика и дотащи его до плаца!
Я положил лопату. Та рухнула в яму, которую я копал второй день.
— Хей, Рубен, — я потряс еврея за плечи, но реакции не последовало.
Взвалил его себе на шею. Для меня он оказался тяжелым, еще тяжелее лопаты. Рубен повис на мне мертвой ношей. Но тут, в Ордруфе, смерть была обычным делом. Здесь умирал каждый четвертый. И никто не смотрел на эту смерть с жалостью или с испугом. Смерть стала частью нашей жизни. Мы жили с ней бок о бок, мы дышали ей. Нас ежедневно пичкали смертью, и мы к ней привыкли. Привыкли к тому, что можем умереть в любой момент. Смерть стала для нас таким обыденным делом, что некоторые находили в себе сил выдавить улыбку.
«Места станет больше», «дышать станет легче,» — говорили они. Но буквально через пару дней, заключенным опять было тесно. Мы были, как сельди в банке. Товарищ по несчастью мог желать смерти любому из обитателей барака или самому себе. Мысли о суициде носили разный характер, но чаще всего, хотелось по скорее покончить с этим адом.
Не знаю, хотел ли умереть я. Мне уже было все равно. Тело ужасно болело от холода и живот сводил голод. Я мог остаться живым или умереть. С момента, как я попал сюда, судьба уже была не в моих руках.
Эсэсовец замахнулся ружьем, въехав мне по ноге. Я упал с Рубеном, едва находя в себе сил подняться. Он засмеялся и зашагал важной походкой к одному из заключенных.
Холодный мартовский воздух и сизо-серое небо нагнетали мрачные мысли.
Я выживу здесь или умру через пару дней? Несколько раз, с аппеля, уводили заключенных. Ни мы, ни они не знали, куда их ведут, но все мысли сводились только к одному: газовая камера. Никто никогда не возвращался, а после, из трубы крематория, валил обильный черный дым. Они все умирали, так и не ощутив свободы вновь.
***
Положив под голову свою миску, я разглядывал перекладину, скрепляющую нары. Старая, местами потертая доска, имела грязный оттенок древесины и сколы. От нее были оторваны куски дерева, точно кто-то нарочно сдирал их, чтобы набить желудок.
— Йо-о-охан! – меня кто-то окликнул. Обернувшись на звук, я узнал стоящего внизу Алексея Тумакова под номером семьсот сорок.
-Йохан, помоги залезть, — Алексей говорил почти шепотом, словно боясь, что его может услышать охранник.
Подал ему руку и крепко ухватил за худую ладонь. Та была сухой и горячей. Это было очень странно. Такое просто не могло быть при сильных нагрузках и мертвецком холоде.
Алексей залез в нары, приняв излюбленную позу, подперев голову рукой на локте.
Алексей сам по себе был необычен. Ему удалось сохранить бесконечную искру любви к жизни в глазах, тепло тела и искреннюю улыбку. Он мог чисто смеяться в самые ужасные холодные дни и улыбаться, когда его избивали эсэсовцы. Алексей был одним из не многих, кто оставался живым, в такое страшное время.
— Видел, к нам какая-то фифа из Треблинки приехала? – спросил он, переворачиваясь на спину.
— Нет. – говорил я, взяв небольшую паузу, — Сегодня просто на работах умерли Рубен с Давидом. Мне сказали отнести их на плац. Вечером их уже там не было…
— Эх, а жаль Давида-то, — произнес Алексей с грустью в голосе, — Хороший парень был, — он провел рукой по голому белевшему черепу, прикрывая глаза, — О чем мы? А, так вот, значит к нам приехала фифа из Треблинки. Я видел, когда помогал капо. Расфуфыренная, такая из себя важная.
— Расфуфыренная? – переспросил я, услышав не понятное русское слово.
— Ну, как…- Алексей замялся, не зная, как объяснить, — Модница.
— А, ясно.
Алексей продолжил рассказывать:
— У нее были волосы светлые-светлые и накрученные, как пружины кудри и большая пышная грудь! Не такая, как у заключенных женщин с другой части лагеря или у эсэсовок. Бо-ольшая….
— Угомонитесь! – прикрикнул на нас шестьсот седьмой, с параллельных нар, — Спать нужно, а не болтать!
— Да, Йохан, что-то мы с тобой заговорились. Спокойной ночи.
— Спокойной.
Алексей отвернулся от меня и сразу заснул. Я еще долго смотрел в доски четвертого ряда нар, вслушиваясь в дыхание товарищей и тихий разговор охранников снаружи. Они тоже обсуждали даму из Треблинки. Я тоже хочу ее увидеть, хоть порадовать глаз прекрасным видом, может в последний раз в жизни.
— Женщина с Треблинки, видел?
— Да-а…Красотка! А грудь-то какая!
— Не забывай, у тебя жена есть.
-Да знаю я, жена. Только я уже не уверен, что жива она…
— А что? Еврейка она?
— Ты что?! Как ты мог такое подумать?! Больной что ли? Она жила в том городе, который бомбили в прошлом месяце…
Разговор эсэсовцев снаружи плавно перетек в тяжелый сон с мрачными сводами и душными потолками. Бесконечными надменными голосами. Стоял стол. На столе печенье и мед. Много печенья. Много меда. Я макал печенье в мед, а после ел. Все мое лицо и руки были в сладкой жидкости. Я полностью был перемазан, но продолжал вкушать медовое печенье, блаженно прикрывая глаза.
***
Меня растолкал Алексей, под странные звуки. Это были звуки со звона на перекличку.
— Что ты делаешь? – спросил Алексей.
— Я? – протер лицо. Весь мой рот был в слюнях.
-Ты.
-Мне снилось печенье с медом.
Ночью, я похоже жевал свою подстилку, и умудрился съесть какую – то часть.
— Ну, теперь все ясно, — Алексей спрыгнул с нары уволакивая меня за собой.
Он отряхнулся, медленно идя к выходу, из темноты барака.
На улице, на плаце, уже собирались заключенные, под командование капо. Все стояли в недоумении смотря на стол, ломившийся от еды. От неё исходил чудный аромат, от которого болезненно сводило желудок. Я замер, разглядывая вкусности на столе. Там была жареная картошка, булочки с кремом, наливные яблоки и груши, свежий хлеб, курица с рыбой, варенье, сметана, разные джемы и сахар. У меня по подбородку потекла слюна, падая на землю.
— Вытри рот, Йохан, — шепнул Алексей, тоже вытираясь рукавом.
Мы наблюдали за тем, как кое-какие заключенные подошли к столу, начав судорожно запихивать в рот хлеб, картошку и фрукты.
— Отойдите от стола! – испуганно приказал капо.
К нам подошли эсэсовцы. Они скривились, смотря на тройку заключенных и капо. Один из офицеров достал пистолет, пуская пулю в голову двести девятнадцатому. Заключенные ужаснулись, а те, кто похватали еду решили бежать. Их постигла участь двести девятнадцатого. Они еще не успели вкусить аппетитные булочки, хлеб и фрукты, так они и попадали замертво с едой во рту. Этот промозглый день только начался, а уже забрал троих узников. Симону, что при прибытии был самым упитанным, (а теперь от него остались одни кости) замер с яблоком у стола. В воздухе просвистел нож, и отрубил бедняге кисть. Тот упал, хватаясь за отрубленную конечность. Вишневая кровь.
Заключенные, которые почуяли подвох и стояли, наблюдая за действиями эсэсовцев, шептались, медленно пятясь назад.
Капо предложили сесть за стол. Ему-то ничего не будет, а мы будем стоять и смотреть на то, как он пожирает то, что мы не ели порядком два года. Эсэсовец разливал вино по бокалам, ухмыляясь тому, как заключенные на него смотрят. Мы утирали слюни грязными от работ рукавами, с восхищением смотря на пир офицеров СС.
Недалеко от нас выстраивали заключенных других бараков, и реакция у них была такая же. Им позволили смотреть на еду, но запретили ее есть. Возмутительно! Морят голодом, а сами смеются им в лицо! Черти! Мы могли только смотреть. О, это была ужасная пытка, хуже избиения до полу смерти, или сигарет в глаз! От еды исходил богемный, пьянящий аромат. Кололо желудок и тошнило. Голод не тетка, не пощадит.
За стол садится женщина. Молодая, высокая, белокурая, широкоплечая. Ее губы были в ярко-красной помаде, белоснежная, ядовитая улыбка. Глаза зеленые и чистая кожа. А грудь-то какая!
— Йохан, смотри: это та эсэсовка! – прыснул Алексей.
— Ага… — буркнул я в ответ.
Женщина, тридцати двух лет, красивая и с приятным лицом, милой улыбкой, явно не та, кем кажется. Она пожала офицерам руки, садясь рядом с ними.
— Меня зовут Елена, — представилась она, пряча смущенную улыбку за тканевой перчаткой, — Елена Хэнке. А вас, господин офицер?
Тот поцеловал ее руку, с тончащей черной перчатке с легкой вуалью:
— Приятно с вами познакомится, фрау Хэнке. Наслышан о вас.
— Ах, не смущайте меня, господин офицер! – она помахала ручкой у лица. На ее плечах была соболиная черная шуба, — давайте же, приступим к трапезе! – Елена хищно улыбнулась, ее взгляд с ледниковым холодом прошелся по заключенным, состроенным вокруг стола. Он этой улыбки и этого взгляда вздрогнул даже сам эсэсовец, а не только наша несчастная доля.
Они сели. Эсэсовка застелила салфеткой колени, оглядывая нас.
— Кто эти молодые люди? – ее ноги в алых сапогах легки на грудь трупа двести девятнадцатого.
— Наша рабочая сила, — пояснил офицер СС.
— Интересненнько… — ухмыльнулась ауфзерка, впиваясь глазами в Алексея. Тот не подал и виду, что она на него смотрела.
Елена Хэнке взяла в руки кремовую булочку и обильно обмазав ее медом, вареньем, облив сливками, различными джемами надкусила. Сладкая смесь заструилась у нее по подбородку, падая на дорогую шубу. Офицеры удивленно взглянули на нее, но та продолжала есть, не стыдясь. Ее взгляд был прикован к нам. Это был взгляд живодера. Взгляд убийцы, и беспощадного садиста.
Месиво из сладостей стекало по ее лицу. Губная помада размазалась по щекам, кудри слиплись. Она жадно ела, громка чавкая, стараясь подавить хохот шумным глотанием. Елена быстро пихала в себя булочки, макала курицу и рыбу в мед, обсасывала пальцы, и зачесывала ими волосы. Елена была вся грязная, но это не мешало ей оставаться обворожительной и властной.
Мой желудок болезненно свело в рвотном позыве. Подстилка, которую я сжевал ночью, стремительно рвалась наружу. Под гогот эсэсовцев над лицами подчиненных, я старался сдержать тошноту.
— Тебя тошнит? – озаботился Алексей.
Я кивнул. Он выдохнул, продолжая наблюдать за действиями стола.
— Шестьсот восемьдесят первый, что с лицом?! – окликнул меня надсмотрщик. Я не ответил, — Восемьсот четвертый, что это с ним?
— Его тошнит, — Алексей усмехнулся, глядя в глаза коменданту и Елене. Те поджали губы, но старались сделать вид, что не заметили.
Елена что-то прошептала на ухо коменданту. Тот кивнул.
Они смеялись над нашей слабостью. От этого выворачивало еще сильнее.
Когда я не сдержался и подстилка, не успевшая переварится в моем желудке, вырвалась в виде мерзкой каши наружу, стол эсэсовцев снова взорвался хохотом. Елена утерла лицо рукой в черной перчатке, встала, и ленивой субтильной походкой направилась в мою сторону, похрюкивая от смеха. Я с нескрываемым ужасом смотрел на эту женщину. Да теперь ее и женщиной не назовешь!
— Здесь нужно убрать, шестьсот восемьдесят первый, — хрюкнула она и ее носок алого сапога лег на затылок. Елена вжала меня ногой в собственную рвоту.
Офицеры СС смеялись пуще прежнего. Я пытался вылезти из-под, ее сапога, но она сильнее прижала меня к земле. В блевотину. Так она развлекала свою ничтожную душу!
Как унизительно! Как унизительно!
Эсэсовка сильнее вдавила меня в доски.
***
Алексея все еще не было. Я лишь предположил, что его отправили в газовую камеру. Но отправляют ли туда в одиночку? Не думаю, что это будет экономно. Забирают в камеру только с аппеля. Едва больше тридцати человек. Тут приходится боятся жизни, а не смерти. От нас зависит только наша смерть. Можно бросится на проволоку, а можно бороться за свободу, но больше вероятность, что сдохнем тут от холода и голода. Эсэсовцы веселились нашей смертью. Привык ли я к этому?
За два месяца, что я провел в этом заточении, за долгие дни, что меня везли в вонючем вагоне, я понял только одно. Теперь я остался один. Со мной и так никого не было, я не мог значить что-либо для мира. Сколько же нас было? Большинство умерли от удушья еще в пути.
Скрипнула дверь барака.
— Заходи, — раздался голос охранника.
Тихие шаги. Скрип. Пошатывание нар. Рядом со мной улегся Алексей. В рассеивающимся лунном свете через маленькое окно я видел его легкие черты лица, утонченные, красивые, которые были неизменны, не смотря на голод.
— Где ты был?
Алексей перевернулся на живот, уложив голову на руки.
— Меня поймала та ауфзерка.
— Елена? – я ужаснулся.
Холод ночной улицы казалось пронизал весь барак.
— Ага, а кто ж еще?! Я возвращался с кормежки этим помоями, а тут эта шваль… Может потом расскажу…
Он перевернулся на бок и замер. Что же делает с людьми война? Алексею было почти тридцать, а на его голове проглядывались седые волоски и под глазами появились мешки, морщины на лбу. Он уже был похож на старика.
Тут его побрили и одели в унизительную полосатую пижаму, набили татуировку с номером. Жалкое «восемьсот сорок» он не забудет никогда.
Из нас сделали свою рабочую силу, кормя только для того, чтобы мы копали им каналы и ставили бараки. Мы были никем. Имя было нам никто. Важно ли было им, сколько нас погибло? Нас умирало столько, сколько ни умрет ни за один год, и эта смерть, служила для них развлечением. Мы – игрушки! Мы для них тварь для убийства. Орудие пыток. Они даже не считали нас людьми, охотно потешаясь над нами. Развлекались, да и только.
Нас добивали голод и холод. Нам давали чуть теплую воду с соком тухлых овощей, где была лишь горошина, или обрубок луковицы. Конечно, мы никогда ничего не оставляли. Никогда.
Алексей резко развернулся ко мне, чем разбудил своего соседа.
— Хватит шептаться, — недовольно попросил он.
— Прости-прости! – ответил Алексей.
Тот что-то недовольно процедил в ответ.
Алексей лег на живот, подложив голову на миску.
— Почему не спишь?
— А? Ах, сон не идет… — он хрипло выдохнул.
Я всматривался в темноту барака, в дыхание заключенных, шум ветра за приоткрытой дверью. Я старался запомнить каждый вздох, каждое движение в этом месте. Будто это моя последняя ночь. Тишина, темнота, тепло от тел, лежащих рядом. Из-за чего же я сейчас чувствую такую свободу?
— Йоха-ан…
— Чего тебе? – я обернулся к нему.
Он выдохнул.
— А знаешь, раньше я был музыкантом. Мне только исполнилось двадцать восемь, как началась война. Я совсем не помню, как меня везли до Ордруфа. Мои воспоминания о мирной жизни исчезли так же бесследно, как и моя семья. Для меня, эта война не закончится никогда. Я не боюсь умереть – сохранить жизнь намного страшнее. У меня больше никого не осталось. Моя жена, моя сын. Война забрала их. Скорее всего, погибли при обстрелах, а я жив. Оставил дорогих мне людей в том аду. Предатель. Аленка бы злилась, ведь я не ушел вместе с ней… — Алексей горько усмехнулся. Чем-то зашуршал, похожим на бумагу, а после вложил мне в руку что-то маленькое и липкое.
— Что это?
— Память.
— Какое мне до нее дела? Я могу подохнуть уже завтра.
— Ешь, мою Аленушку помянем.
— Почему я?
— Есть хочешь?
— Хочу.
— Вот, ешь, — Алексей, судя по звукам, уже вгрызся зубами в этот затвердевший брусок неизвестно чего.
Я надкусил. Горько. Сморщился.
— Что это?
— Ну явно нежареная картошка, или белый хлеб.
— Ерунда какая-то.
— Не ерунда вовсе. Ешь.
Я через силу заставил себя проглотить это горькое и липкое нечто. Оно набухало во рту и ускользало в глубь, оставляя на языке неприятное послевкусие. Алексей доел его быстрее чем я, и улегся на спину, положив руки на живот.
— Что за дрянь ты мне дал? – я едва проглотил последний кусок.
— А что ты ожидал? Плитку молочного шоколада? Ну прости, знаешь, сколько он тут хранится? Сколько мне стоило сохранить его тут?
— Оу… — я слегка растерялся, — ты хранил его до особого случая.
— Я посчитал, что терять уже нечего, — Алексей самодовольно хмыкнул, — была бы тут Алена, то она была бы довольна тем, что я решил съесть его именно сегодня.
— Он пах клеем для обоев. И еще чем-то.
— Теперь ты знаешь, каков он – хлеб моего города.
— А почему именно сегодня?
— Понятия не имею, друг мой. Я подумал и решил, что время пришло.
— То есть, мы скоро умрем? – насторожился я.
— Возможно-возможно. – Алексей шумно выдохнул, поворачиваясь ко мне спиной, — но не умирать же голодными…
***
Тяжелый сон. Холодная улица. Замерший плац. Ощущение полноты внутри (с чего бы?). Аппель.
Звучали наши имена. Перекличка. Нас опять выбирали. Номер. Шаг вперед.
Двести сороковой, сто восьмидесятый, четыреста двадцать шестой, шестьсот восемьдесят первый, семьсот семьдесят третий, восемьсот сороковой.
Зачем нас выбрали? Мы идем умирать? Алексей знал это? Нас набрали около сорока, ну что ж, конечно, газовые камеры тут большими не были. Нужно было место, бараки переполнены, да и не только бараки. Я умру тут до того, как обрету свободу. А может, моя свобода – смерть.
Остальные заключенные ушли в привычном нам направлении. От нас даже не скрыли, что мы идем на смерть. А мы следовали за надзирателем с крупной сигарой в зубах. Он вел нас к маленькому одноэтажному зданию, практически без окон. Наша группа запаниковала, и колонне прокатился обеспокоенный ропот.
— Как думаешь, нас ведут в газовую камеру? – воспользовавшись моментом, спросил Алексей.
— Так или иначе, умереть в газовой камере довольно мучительно, — ответил я, рассматривая землю под жмущими черными ботинками.
— Ох, ну да…
— Тихо! – надсмотрщик выстрелил пару раз в небо.
Мы практически все разом замолчали. Мы шли за его перекатывающимися ягодицами в ехидно-зеленой униформе, с тонким черным ремешком, застегнутым на животе и крупными боками.
Нас заводят в комнату, плотно прикрыв дверь за собой. Тесно. Душно. Стены – серые и облезлые, с подтеками. Маленькое грязное окошко. За ним с накрученными кудрями, алой помадой, в черной соболиной шубе, с бокалом красного вина в руках стояла Елена Хэнке. Глупая эгоистичная курица!
Что происходит?
Я подошел поближе к Алексею, который не скрывая улыбки, наблюдал за Еленой, полным ненависти и гнева взглядом. Она, увидев его улыбчивое лицо, икнула, пролив вино из бокала.
Заключенные запаниковали, поднялся гул и плач. Так их смерть будет намного мучительней.
— Ты счастлив, не пойму? – спросил я у Алексея, наблюдая за заключенными в панике.
— За это время войны, что я пережил, сейчас я впервые искренне рад. Ну, для тебя война уже какой год, Йохан.
— Не упоминай. Я расстался со своей любовью прямо на глазах.
Алексей громко засмеялся. Где он находил такие силы, когда у меня уже начало першить горло, а многие попадали в агонии и в предсмертном состоянии?
— Ты чего? – испугался я. Немного, и паника охватит и меня.
Заключенные обернулись на него. Некоторые уже вырвало под ноги кровью, а некоторые стирали слезы с глаз.
— Если нас так унизили, то почему нам нельзя унизить их?! – выдал он.
Узники уставились на Алексея затуманенным от циклона взглядом.
— Давайте уткнем их лицом в навоз! А в особенности… — он указал пальцем на размытое лицо Елены, которая смотрела на нас через мелкое, решетчатое окошко, — …ее!
— Ты решил за меня заступится? – недоумевал я.
Дышать все тяжелее. Я закашлялся.
— Покажем им всю свою человечность! Да! Пусть знают, поганые воры, что мы люди! Люди, а не свиньи! Варвары, тупорылые ослы, бездушные мрази, мы поставим их на свое место!
— Да! – проскандировали заключенные.
— Эта дрянь получит по заслугам, ибо мы – свободный народ! Возглавим этот день – Днем Свободы! Мы сегодня умрем! А умереть, значит освободится от оков этого концентрационного ада! Мы покинем это место и встретим того, кого любили! Пусть они знают свои места, фашистская пакость! За это время нас погибло много! Это все было невинными жертвами человеческого безразличия и кровожадности. Их смерть незаслуженная! С того момента, как мы тут… — Алексей закашлялся. Газ действует и на него. Сипло вдохнув, он продолжил говорить, на потеху Елене и коменданту, — наша смерть не станет напрасной! Мы покажем им, где раки зимуют! Да, мои речи сейчас бесполезны, но я, не позволю вам умереть в страхе! Мы не твари! Мы не рабочая сила! Почему вы должны гнить в этой дыре только из-за того, что вы еврей? Инвалид? С распущенным языком? Руками? Поляк против рейха, гомосексуалист, умственно отсталый, просто невезучий? Любовь не ведает преград! Даже из-за того, что вы русский – вас тоже сюда, потому что, черт возьми, против рейха! По их мнению, мы – нелюди! Животная тварь, над которой можно издеваться! Экспериментировать!
— Да! – поддержал Александр. Думаю, он познакомился с Алексеем еще в вагоне, когда нас сюда доставляли, а после им посчастливилось оказаться в одном бараке и газовой камере, — да, Алеха, так держать! Не позволим фашисткой гниде завоевать нас!
Внутри все горело, вдыхать больно и горячо. Я согнулся в дерущем кашле.
— Держись, Йохан! – рявкнул кто-то с американским акцентом.
— Мы не сволочи, не пушечное мясо или расходным материал! – Алексей вновь закашлялся, — Кто, за что тут оказался?! За что? – он продолжал громкой скандировать на всю камеру, по углам которой сидели трупы. Сорока человек будто и не было.
Реакции были разными. Кто-то цыганом, евреем, поляком, кто-то просто дурость сказал. Но все они были здесь.
— Но любовь беспощадна! – воскликнул охрипший Алексей. Он чудом держался на ногах, — сколько людей погибло из-за любви?!
В глазах стремительно темнело. Те, кто еще мог говорить – говорили; отвечали на заданный вопрос: за что?
— Почему вы говорите так, как будто уже умерли?! – рыкнул Алексей, стараясь не осесть на пол за мной.
Все голоса смешались в один, но голос Алексея звонко блистал средь них.
— Знайте, что в этом нет ничего постыдного! В том, что вы любите, в том, что вы верите, в том, что вы чернокожий, инвалид, еврей, дурак! Вы все люди!
Я через силу открыл глаза, оглядывая помещение. Многие уже лежали без сознания, но многие так же продолжали сидеть, но никто не стоял. Кроме Алексея. Под натиск Циклона Б, он продолжал держаться на ногах, опираясь на каменную стенку. Я чувствовал его дрожь, сидя рядом, свесив голову меж колен. Перевел взгляд на окошечко, где недавно виднелась рожа Елены Хэнке. Но мой взгляд затуманился, я не мог сконцентрироваться. Алексей тихо хохотал, сильнее привалившись к стене.
— Твои последние мгновенья будут такими? – еле-еле вороча
языком, спросил я.
— Это самый лучший день. Скоро я встречу Аленушку с Пашкой. Мы снова будем вместе.
— Но зачем? – меня сразил кашель, а тело оказалось ближе к полу.
— Я умру стоя, на зло этой… грымзе.
— Хорошо…
— Удачного пути, Йохан, — Алексей закашлял. На его губах расцвели капельки крови, но он вся еще держался, — надеюсь, что ты встретишься с тем, кого любил.
— Удачного пути, — повторил я, — Алексей.
Он издал что-то похожее на смешок. В глазах все размылось, горло першило. Было ощущение, что я задыхаюсь. Я лег на спину, тратя на это все оставшиеся силы.
Я не боялся смерти. Она могла медленно и спокойно забрать меня. Пусть, и через газовую камеру, мне было не страшно. Да, это было мучительно, но не страшно. Я уже было хотел уйти, но хрип кого-то рядом заставлял меня смотреть в облезший каменных потолок. Легкие жгло от ядовитого газа, тело вспотело от непривычной теплой температуры. От тяжести воздуха мне и думать было тяжело, но от одной проскочившей мысли мне не было покоя. Я лежал и думал: «Как же там она?»
Представил ее огненно-рыжую шерстку и теплое мурлыканье. Я представил ее, и отпустил. Надеюсь, что она не умирала в таких же страданиях, как я. Но не думаю, что она бы осталась жива в таком городе.
Мне грустно или страшно. Я благодарен тому, что умираю. Все сводилось к моей смерти. Рвота. Рубен с Давидом. Кусок того «хлеба». Здесь соединились несколько временных линий. Моя кошка, город Алексея, смерти товарищей. И каждый из них кого-то любил.
Но кем был я? Существовал-ли? Волнует ли меня это? Нет, я хотел преспокойно уйти! Но что будет после моей смерти? Бездна, полная одиночества, или другой мир? Может меня ждет перерождение, сразу после смерти, а может, через много лет? Что произойдет с миром? Кто одержит победу в этой беспощадной войне? Алексей говорит, что это будет Красная армия. Он на крови клялся, что это будет она. А я не знаю. Я просто хотел конца. Спокойно уйти, чтобы не волноваться. Ни о ком. Мне легче от того, что я знаю, что был в этом мире. Меня помнило много людей. Людей из города, из прошлой жизни. Кошка…
— Покойся с миром, милый друг. Покойся с миром, — кто-то склонился надо мной, закрывая мои веки. Наступила кромешная, непроглядная тьма, — спокойного сна. Прощай, Йохан. Спи спокойно.
— Прощай… — ответил я, или мне только показалось, что ответил.
Я шел к свободе. Меня тянуло к ней. Я знал, что она ждала меня. Я молился за всех, кто погиб в Ордруфе, Треблинке, Бухенвальде, Саласпилсе, Аушфице, Дахау… Я шел к свободе. Меня ничего не держало. Мне спокойно от того, что я так далеко и близко. Мне спокойно, зная, что свобода есть. И эта свобода была со мной. И я с ней был.
