Сроку давности не подлежит…
Посвящается Хоботу Ивану Федоровичу
и его жене, Татьяне Петровне…
Смерть близкого человека — это очень тяжелое испытание. Два года назад ушел из жизни прадедушка. Никто в семье не был готов к этому. Он всегда был бодр, весел, до последнего занимался своим любимым делом — изготовлением дубовых бочек. Никогда ни на что не жаловался. И вдруг – инсульт. Семь дней борьбы — и нет человека. После этого Дарье казалось, что жизнь разделилась на две половинки: до и после. Всё, что осталось после его ухода, – это воспоминания, которые сворачивались в невыносимо тяжелый камень, мешавший дышать на полную грудь… Ах, да, и фотографии.
Даша открыла старый семейный альбом, полистав нашла любимое фото. Вот он – Хобот Иван Федорович, молодой, статный, одет в серый костюм, на ногах- чёрные высокие сапоги.
— Что? Не удержалась? – услышала девушка за спиной голос прабабушки. Даша почувствовала себя неловко, даже чуточку виноватой в том, что без разрешения старших взяла альбом.
— Бабуль, расскажи, как вы познакомились? – несмело попросила девочка.
В комнате повисла тишина, сопровождаемая тяжелым дыханием родного человека и равномерным тиканьем старинных часов. Даша уже пожалела о своей просьбе, хотела было извиниться, как вдруг…
— Это было в годы Великой Отечественной войны. 7 ноября 1942 года староста села Гладкова, где я на тот момент жила с матерью, объявил о вербовке молодежи в Германию, о том, что их ждет достойная оплата и приличные условия труда. Но никто не хотел работать на оккупантов. Молодежь пряталась в погребах, на чердаках, в лесах. От местной полиции было тяжело скрыться, этим и пользовались немцы. С помощью предателей организованы облавы, и тогда меня и еще многих девчонок деревни поспешно погнали пешком к Купянску, где формировался состав для отправки населения в Германию.
Тот день помню очень хорошо. Было ужасно холодно. Шел дождь. Казалось, что сама природа плачет, смотря на перепуганных подростков из Босово, Лозно-Александровки, Мало-Александровки, Белокуракино. Со мной были мои подруги: Любовь Потапенко, Василина Скляр, Надежда Омельник. Всех погрузили в товарные вагоны, в которых раньше перевозили скот. В нечеловеческих условиях, где, кроме пола, ничего не было, везли нас около месяца. Один раз в день поезд останавливался, чтобы люди могли справить нужду, при этом делали это под пристальным наблюдением гитлеровских конвоиров. Кормили плохо: сырая картошка и вода. Было очень страшно. Никто из угнанных не знал, что будет дальше, сможем ли когда-нибудь увидеть близких, свой дом, родную землю.
Привезли нас в немецкий город Ганновер. Перепуганных подростков из Харьковской, Полтавской, Киевской, Белгородской, Курской областей выстроили в ряд. Потом повели на медосмотр и в баню, допросили и распределили по разным местам. Меня с подругами погрузили в машину без какого-то либо накрытия. Тело дрожало не только от холода, но еще и от страха. Согнувшись и прижавшись друг к другу, пряча замерзшие руки, украдкой всматривались в мелькавшую местность: дома, деревья, поля — все чужое, противное, ненавистное. Я с подругами попала на кирпичный завод, руководил им немец по имени Блюма.
Жили в бараках, спали на двухэтажных деревянных нарах, на которых была только солома. Постоянно холодно: сквозь щели продувал ветер. В гости приходили крысы. Ночами плакала от тоски по матери (отец умер в 33 -м году от голода), по родному селу, а днем работала. Кормили плохо: брюква, отходы картофельные. Хотелось сбежать. Но куда? В какую сторону? Всех смельчаков жестоко били, а некоторых даже расстреливали.
Работали посменно. В четыре утра выгоняли во двор, два часа ожидания. Потом колонной вели на завод. Шесть километров в одну сторону, и столько же в другую. А между тем — восемь часов у станка. Я работала на прессе, делала кирпичи. Было очень тяжело: руки опухали, немели, спина ныла от усталости, ноги дрожали от напряжения. Если останавливаешься хоть на минутку, чтобы перевести дух, смотритель Франс сразу бил плетью. В воскресенье был выходной. Мы с девчонками ходили в город, чтобы заработать кусок хлеба. Все, что давали местные, нельзя приносить в барак, смотритель забирал. Поэтому еду прятали в землю возле лесочка, который рос недалеко. Иногда я сочиняла частушки. Со временем все забылись. Помню только одну:
Мама, мамочка родная! Зачем на свет ты родила?
Судьбой несчастной наградила,
В страну культуры отдала.
В «стране культуры» презирают,
Нигде нам ходу не дают.
Нами тюрьмы пополняют
И русских «швайнамы» зовут.
Кандалы ноги нам сдавили,
Осты на грудь нам полегли,
Замки, решетки, полицаи
У нас свободу отняли.
В мае 1945 года нас освободили англо-американские войска. Домой сразу мы поехать не могли. Всех отправили на разборку военных заводов. Как-то раз, зайдя в столовую, я не увидела свободных мест. Высматривая, где бы присесть покушать, я увидела худощавого, с впавшими щеками сероглазого парня, который, как мне показалось, как-то по-особенному смотрел на меня. Он предложил сесть возле себя. Мы познакомились. Это был твой прадедушка. И с того времени мы не расставались. Он мне часто помогал, ведь разбирать стены было тяжело. Каждый день угощал конфетой. Где он их брал? Не знаю.
В декабре 45-го мы хотели пожениться, но тут пришел приказ, что всех мужчин забирают на разборку разрушенных домов в Белоруссию. А женщины могут возвращаться домой. Я не хотела его бросать, но мы договорились, что он обязательно ко мне приедет.
Добираться было тяжело. Еды купить не за что. Я обменяла подушку, которую заработала у немцев, на хлеб и сто граммов масла. Ехала перекладными. Последним в маршруте был поезд. Попасть в него было невозможно. Но большое желание вернуться домой, к маме не остановило меня. Я взобралась на верх поезда и, проезжая туннель, молила Господа, чтобы меня не зацепило за живот, ведь была беременная. Боженька услышал мои молитвы – дал силы вернуться в родную деревню. А через год приехал прадедушка…
Я смотрю на нее и думаю: сколько испытаний может вынести человек, где он берет силы, чтобы выжить в сложных условиях, не потерять себя, не очерстветь, не озлобиться? Мне кажется, что в тяжелую минуту у человека вырабатывается иммунитет к трудностям: какая-то непонятная сила, способность переносить все тягости судьбы.
Очень, очень жаль, что уходят свидетели той страшной войны. И хотя мои прабабушка Татьяна Петровна и прадедушка Иван Федорович не участвовали в сражениях, но познали весь её ужас. Мы, потомки, должны сделать все для того, чтобы их имена и рассказы о трудной жизни, нечеловеческих страданиях в годы борьбы с фашистскими захватчиками, никогда не были забыты. Это не подлежит сроку давности. Мы не должны позволить миру стереть память о варварстве, о нацистских злодеяниях, о больших и малых подвигах многонационального народа.
