автор: Максимова Наталья Леонидовна
педагог-организатор ГБОУ школа-интернат № 8 Пушкинского района
Сценарий театрализованного представления «Мальчики из блокады»
Сценарий театрализованного представления, посвященного
Дню снятия блокады Ленинграда
«Мальчики из блокады»
Звучит музыка «Ленинградский метроном», на сцену выходят дети и рассаживаются по своим местам. Девочка читает стихотворение.
Девочка.
Все это называется – блокада.
И детский плач в разломанном гнезде…
Детей не надо в городе, не надо,
Ведь родина согреет их везде.
Детей не надо в городе военном,
Боец не должен сберегать паек,
Нести домой. Не смеет неизменно
Его преследовать ребячий голосок.
И в свисте пуль, и в завыванье бомбы
Нельзя нам слышать детских ножек бег.
Бомбоубежищ катакомбы
Не детям бы запоминать навек.
Они вернутся в дом. Их страх не нужен.
Мы защитим, мы сбережем их дом.
Мать будет матерью. И муж вернется мужем.
И дети будут здесь. Но не сейчас. Потом.
Танец «Блокада и дети»
На сцене стоит стол, на краю сцены стул, напротив еще один стул
Мальчик.
Я сижу на краешке стула. Я сижу в мучительно неудобной позе, вперекрутку, одна нога на весу, другая обвилась вокруг ножки стула, руки вцепились в края сиденья — я так сижу уже давно и стараюсь дышать как можно тише, потому, что и на дыхание мое стул тоже отзывается.
Наискосок от меня, через стол, сидел Кроня. (Пауза)
…Январский вечер тысяча девятьсот сорок второго года.
Мы жили на кухне, с окном, забитым фанерой и заложенным подушками. Мы топили плиту книгами, ломали стулья, шкафы, из своей хлебной пайки варили тюрю и глотали ее, обжигаясь. Хлеб, суп и каша — все вместе. Когда плита немного остывала, мы клали на нее матрац и ложились.
На сцену выходит Мама.
Мама. (Стук в дверь)
…Стук в дверь. Так поздно? Кто бы это мог быть? Дом пуст, почти вымер.
Мама пошла открывать. Мальчик плотней кутается в одеяло.
Мальчик.
Скорей закрой!
Мама.
Сейчас (крикнула она мальчику)
Проходите сюда.
Мама подняла коптилку, прямо у лица.
Мальчик.
Коптилка несла дрожащий неверный свет и скрадывала подробности. Казалось, мир состоял из черных провалов и серебристо-серых выпуклостей. Больше ничего в нем не было.
Кроня.
Кроня кашляет и глухо произносит:
Я Кроня.
Мама.
Господи, Кроня! (Мама так и села на стул)
Мама.
Господи, Кроня… (Пауза, потом, переведя дух) Что Маша?
Кроня.
Мама умерла. Две недели уж. Без меня свезли. Даже не знаю куда.
Мама.
Горе, горе… Вот и мы папочку своего свезли, — сказала мама и, закрыв лицо руками, стала раскачиваться на стуле.
Мальчик.
Мама! Не надо, мама!..
Кроня (топчется, кашляет)
Простите, я на минуту.
Мама подняла голову, и опустила руки на колени.
Мама.
Кронечка, Кронечка… Угостить мне тебя нечем. (Мама встает, идет к печке, берет чайник) Только кипяток в духовке. Выпей кипяточку на дорогу.
Кроня.
Спасибо, не беспокойтесь. Да мне и некогда. Машина ждет. Я ведь буквально чудом сюда…
Кроня стаскивает с плеча вещевой мешок, и развязывает его.
Кроня.
|
Возьмите… Это конина. Кроня протянул Маме длинный сверток. Мама. Кронечка, да что это вы!.. Да вам самим пригодится… Зачем же вы так… Возьмите обратно. Мальчик. Мама говорила торопливым шепотом, она задыхалась от волнения, от радости, от того, что держит в руках чудо, волшебство, мясо! И, говоря эти жалкие, подобострастные, неискренние слова, она все крепче прижимала к груди газетный сверток.
|
Кроня уходит со сцены. Мама протягивает руки к мальчику, обнимает его вместе со свертком, и они заплакали – вместе.
Мальчик.
К концу войны я был худым, большеротым, лохматым подростком, неунывающим и добычливым, как все ленинградские мальчишки.
На сцену выходит девочка Люба худая, похожая на мальчишку, в стареньком лыжном костюме с аккуратными заплатками на локтях…
Она подходит ближе к мальчику и подает тетрадь.
Люба.
На вшивость проверяли, да?
Мальчик.
…Между прочим, от этой нечисти мы с мамой каким-то чудом убереглись. Зато со мной в феврале вот что, когда стоял в очереди за хлебом. Я увидел женщину с движущимся серебристым воротником. Я закрыл глаза и долго боялся открывать их, но все равно видел этот воротник. И когда я закрывал глаза , я видел его всюду. Но главное, с тех пор у меня появилось ощущение, что вся одежда моя д в и ж е т с я. Если кто-то на улице пристально смотрел на меня, я вздрагивал и тщательно оглядывал свое пальто. Я долго боялся ходить в парикмахерскую. Как только мастер набрасывал на меня белую простыню, я замирал в тоске и дурных предчувствиях. Для меня мука была — стричься. Но потом это прошло.
Люба.
Ну и как?
Мальчик.
Ну и так! Издеваться вздумала. (Обидчево) Стриженая!
Люба.
И не потому, в стационаре всех стригут.
Люба.
Ну, ка повернись! Чем ты вымазан?
Мальчик.
Ляписом
Люба засмеялась, и прикрыла рот рукой.
Люба.
Ляпсус, да?
Мальчик.
Ляпис!
Люба.
Нет, ляпсус! Ты — ляпсус!
Мальчик не ответил.
Люба.
Меня звать Люба. А тебя… Ляпсус?
Мальчик не ответил, и Люба ткнула меня в бок и протянула маленький кусочек хлеба.
Люба.
На!
Мальчик.
Это маленький, совсем крохотный кусочек хлеба.
Мальчик сделал паузу.
Меня поразило, что ты поделилась со мной. В эти дни не принято делиться хлебом. Каждый сурово и строго съедает положенную ему пайку. Матери делятся, но это совсем другое дело.
Мальчик.
Сытая?.. Не похоже… (Пауза)
А я понял: ты безразлична к еде и это у тебя в характере. Даже в голод, когда все думают только про еду, ты можешь думать о другом.
Мальчик и Люба переглянулись, пауза, потом принялись осторожно есть хлеб.
Мальчик.
Какой он сладкий, медленно тающий на языке!..
Люба.
У нас грядка есть на Петроградской. Пойдешь?..
Мальчик и Люба пошли, потом разом остановились и разом, не сговариваясь, закричали:
Люба.
А помнишь! Помнишь!.. До войну, Первый май, ярмарку, маски, шары, эскимо…
Мальчик.
А ты все это помнишь?..
Люба.
Да!
Мальчик (рассуждает)
А знаешь, у меня мелькнуло, что мы могли с тобой стоять тогда у одного киоска в затылок друг другу. И вырвать у тебя блестящий раскидай на длинной резинке. Или проткнуть булавкой шар… И что мы могли — рядом! — лететь по этим аллеям в звенящей повозке, запряженной черными пони в золотой упряжи…
Люба резко остановилась
Люба.
Сюда, сюда!..
Люба потянула Мальчика в тень.
Люба (шепча)
Видишь, успели! (Она засмеялась)
Смех смешался со стрельбой.
Люба.
Ой, страшно!
Люба ткнулась головой Мальчику в грудь. От неожиданности Мальчик чуть не упал. Чтоб удержать равновесие, он схватил ее за плечи. Они замолчали.
Мальчик (вспоминая)
…Тогда я впервые испытал восторг, который потом временами приходил ко мне. С волной восторга накатывали стихи, никому, кроме меня, не понятные, похожие на обломки прекрасных кораблей.
Зенитные пулеметы трещали над головой. Где-то в городе медленно поднялась и глухо рухнула земля.
Люба и мальчик сидят на корточках друг против друга они пололи морковь.
Мальчик.
Ой, как это у меня просто получается.
Люба закричала.
Ты! Чего делаешь! Морковку повыдергал, а сорняки оставил! Ляпсус несчастный!..
Люба красная, злая, трясла у Мальчика перед глазами какой-то травой.
Люба.
Ты дурак? Дурак, да?
Мальчик отвернулся.
Люба.
Сажай обратно! Слышишь? Обратно сажай!
Мальчик.
Еще чего…
Люба.
Не будешь?!.
Люба размахивается и бросает Мальчику в лицо пучок травы.
Мальчик кидается на нее, и они начали кататься по полу сцены (как по земле). Люба дергает Мальчика за волосы, за уши, щипает. Они начали, дрался всерьез. Мальчик положил Любу на обе лопатки, прижал ей руки к груди…
Люба.
Пусти! (говорит со слезами на глазах)
Мальчик очнулся. Он отдернул руки от ее груди, ему становится стыдно. Люба вскакивает с пола, поправляет платье и уходит со сцены.
Мальчик остается сидеть на сцене.
На сцену вновь выходит Люба. Она садится на сцену, обхватив руками колени. Она поет и тихо покачивается в такт песне.
Давно я не был в городе,
Где рос и возмужал,
Где трудную и гордую
Любовь я повстречал.
На улицах фонарики
Светили нам тогда
И в памяти, и в памяти
Остались навсегда.
Фонарики, фонарики,
Свет юности моей,
Фонарики, фонарики,
Светите веселей…
Мальчик.
Давно при мне никто не пел. Мама не пела с тех пор, как война началась. Соседки тоже не пели. Только радио иногда.
На сцену к печке выходит Мама.
Мама.
А ты в краю неведомом
За дальнею рекой
Ни радостью, ни бедами
Не делишься со мной.
Фонарики, фонарики,
Свет юности моей,
Фонарики, фонарики,
Светите веселей…
Да, а ведь были другие люди, и я их знала.
Ах, какие это были люди! Они утепляли свой кров, они двигались, не ложились в постель — знали: нельзя. Они добывали себе буржуйки, правдами-неправдами — дрова, они умывались, черт возьми! И в этом тоже был секрет жизни. В них не угасала сильная злость на себя.
Это был такой холод, и так блестели стены от лунного света, точно были они изо льда, из сплошного льда, и до чего ни дотронься, все источает этот жестокий холод.
Холод молчит. Тепло, откуда бы ни исходило, звучит, шепчет что-то, потому что живое, а холод — он мертв. Даже капля воды не упадет, потому что давно превратилась в лед.
Мы все заразились тогда этим холодом, и он долго, годами выходил из нас, выходил тяжко, ознобом, да так и не вышел весь по сей день и не выйдет, знаю, до конца.
Мама уходит со сцены.
Люба.
Сколько людей в мире?
Мальчик.
Много.
Люба.
Ну, сколько?
Мальчик.
Миллиард вроде.
Люба.
Ой-е-ей!.. И всех накормить! Шамовки-то сколько надо! Хлеба одного… с ума сойти! И каждый день, каждый день — по три раза! А где взять?..
Мальчик.
Ты так говоришь об этом, как будто сама, лично ответственна за то, чтобы накормить этот голодный миллиард, чтобы всем хлеба напечь, а тут как раз и муки не подвезли…
А знаешь на меня тоже действует магия необозримых количеств. Как будто до самого горизонта тянется наша школьная кухня, в луженых котлах закипает вода для всемирного супа, горький дым осиновых дров тысячами клубов подымается в небо, и, бренча алюминиевыми мисками и котелками, к запаху этих котлов тянется благодарное человечество…
Люба.
Ты… влюблялся? Когда-нибудь?
Мальчик.
Нет.
Люба.
Слушай… Я задумала. Вот моя травина, вот твоя.
Подает Мальчику травинку.
Люба.
Закрой глаза. Если твоя травина до моей дотронется, то да.
Мальчик.
Что да?
Люба.
Да и да!
Мальчик закрывает глаза, и водит травинкой по воздуху.
Люба.
Все!
Мальчик открывает глаза. Травинки касаются друг друга.
Мальчик.
Дотронулся!.. Смотри, дотронулся…
Люба усмехнулась.
Люба.
Это я. Сама. Ждать надоело. Как дурачок какой-то — размахивает руками, рот разинул…
Люба передразнивает Мальчика.
Мальчик.
Значит, сама дотронулась. А что такое «да»?
Люба.
Да — это значит, что ты – балда. Я с а м а дотронулась до моей травинки! С а м а! А ты, дурак, ничего не понял..
Люба уходит со сцены. На сцену входит Мама.
На сцене Мама разворачивает в носовом мужском платке, мужские часы. Она их заводит, слушает, как идут.
Мама.
Обещали за них полкило гречи.
Мальчик.
Мам, а как вы с папкой поженились?
Мама.
Папка меня из другой деревни привел со своей матерью знакомить, а мать его и говорит ему потом: «Бесстыжая девка твоя. Глазами так и штрюхает. Мне такую невестку даром не надо. Она из-под меня перину вынет». Папка твой дверью хлопнул и ушел. А за ним кот ушел. Десять лет в доме жил, а за папкой ушел. Пришли мы в мамину деревню, папка и кот, стали у маминой мамы жить, у моей хорошей бабушки. Бабушка папке и мне говорит: «Вы знаете кто? Вы — как Мартын с Шалупейкой. Мартын на пашню — Шалупейка на пашню. Мартын щи хлебать Шалупейка щи хлебать. Мартын на крышу — Шалупейка на крышу. Мартын с крыши — и Шалупейка за ним». Вот так и женились…
Мама начинает медленно одеваться, накручивая на себя платки, шарфы.
Мальчик.
Мама, ты что уходишь?
Мама.
Да, пойду!
Мальчик.
Возьми, меня!
Мама.
Нет, это далеко, сиди и жди.
Мама уходя, остановилась.
Мама.
Если сможешь, поруби топором нижний ящик комода, там один остался. Протопи плиту.
Мальчик.
Хорошо.
Мальчик вытаскивает ящик, он набит моими старыми игрушками. Он вынимал из ящика игрушку за игрушкой и отбрасывал в сторону. В ящике он достал картонную коробку.
Мальчик.
Конфеты? Быть не может! Да, конфеты! И как много!..
Мальчик разворачивает фантик, на нем лежат черные хлебные катыши.
Мальчик.
Хлебные катышки! Целых десять. Десять легких, маленьких хлебных мумий.
Они словно каменные. Усохшее хлебное тельце безвкусно.
Мальчик неожиданно для себя вздрогнул.
Мальчик.
Неужели я съел остальные?… Нет, день еще не кончился, мама скоро придет, она просто очень далеко ушла, К чему волноваться — обстрела не было, бомбежки тоже.
Мальчик разворачивает еще один катыш.
Мальчик.
Если я съем его, она скорей придет. А те два пускай остаются. Два. Для ровного счета.
Мама.
В новом районе Ленинграда, где дома так похожи друг на друга, что порой кажется, будто не идешь, а топчешься на месте, ничто, кроме поросших травой дотов, не напоминает о прошлом.
Порой я испытываю сильную тоску по старому городу. Тогда я бросаю все дела и еду на Петроградскую сторону, туда, где среди искривленных временем, огромных, корявых деревьев по-прежнему тихо живет древняя крепость.
Здесь, в крепости, особенно чисто, как-то освобожденно думается о тех, кого нет с нами, кого отняла война.
Кто уходит от нас — не исчезает бесследно. В этом великая тайна и оправдание бытия. Он остается с нами в самом своем сокровенном. Мы смотрим на мир его глазами, сверяем с ним свое дыхание, сердце, поступки. И чем дальше уходит он от нас в каждодневном земном существовании, тем ярче сияет его душа на небосклоне нашей памяти.
Список использованной литературы:
- «Мальчики из блокады» А.А. Крестинский.
- Стихотворение Елена Вечтомова «Дети»
Информационные интернет-ресурсы:
- Музыка для инсценировки «Ленинградский метроном» https://mixmuz.ru/mp3/%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%BD%D0%B3%D1%80%D0%B0%D0%B4%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9%20%D0%BC%D0%B5%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%BD%D0%BE%D0%BC
