Эссе по книге И.Эренбурга и В.Гроссмана «Чёрная Книга»
Посвящается И.Г. Эренбургу, В.С. Гроссману и многим другим, собравшим живые истории кровавого режима в «Чёрной книге»
Я не писатель и не жертва топора бесчеловечности 1941-1945 годов, но пишу именно об этом, как и другие люди со всего мира в разные времена. Геноцид — казнь, фигуральная и физическая, миллионов ещё на этапе зарождения. Черный туман расовой ненависти узаконивает массовые убийства. Хаос и бессмыслица, превращающая кровь и плоть в банкноты и трупы.
Я пишу об этом, потому что нацизм — не просто история, а манипуляция массовым сознанием, обесчеловечивание — трагедия, повторение которой приведёт к мучительной смерти всего человечества — а оно существует, прежде всего, за счёт незыблемой морали и духовного права «быть»…
Бледный свет тонкими полосками протискивается в вагоны с теснящимися людьми, пронзительный свист поезда, подъезжающего в неизвестный пункт назначения, очертания огромного лагеря, медленно, но навязчиво выходящего на передний план – так появлялась черта под прежней жизнью миллионов жертв. Лишение свободы. Громкие приказы оставить всё в вагонах вводили в секундный ступор, порождали робкие вопросы — люди ещё не свыклись с фактом, что отнимается буквально всё. Жестокая новая реальность. К концу дня у них не было ничего, кроме собственного тела и сомнительной жизни – вряд ли долгой. Страх и ненависть, расовое безумие плавно, неотрывно быстро захлестнули мир заключенных, ограниченный колючей проволокой, где селекция на рабочих и больных, взмах одного пальца решали вопрос права существования.
Так ломается что-то в душе, что-то неизменно важное – зачеркивается понятие «человек». И вот люди уже не чувствуют леденящего страха, инстинктивного отвращения от кровавой мясорубки вокруг. Нормальные реакции и чувства умирают под кровожадными зрелищами и смрадом смерти. Безысходность ситуации, постоянная фрустрация и угрозы рискованной дорогой приводили к мысли «броситься на проволоку», но каждый день выжившие решительно этого не делали. «Грязь земли», «оплёванные черви» — они всё ещё были людьми. В них по-прежнему было то, что некогда люди прозвали «эго». Их тела не могли умереть раньше, чем умрёт оно. В мучительной агонии и нездоровой апатии было важно чувствовать себя неизменно собой, потому что душевная боль изводила больше, чем физическая. Страх, как инфекция, вошёл в их организм. Они знали это. Они знали и то, что должны преодолеть его. Восстания, вспышки возмущения (и их конечная победа) были возможны именно из-за презрений и унижений. Они все были трупами на полставки — чувство несправедливости объединяло. Это придавало сил.
В одиночку очень легко сгинуть, когда вокруг все мнут, как мухи. Живые скелеты — важно, что они были вместе. Массовая смерть заразительна, и не умирали только потому, что сумели сохранить волю к борьбе. Их объединяли не годы постылой привычки, а всеобъемлющая жажда выжить и обрести голос (она была куда сильнее их самих). Люди тесно переплетались, пускай часто и были полярно разными буквально во всем остальном. Звёзды добра и единая цель посреди ядовитой атмосферы концлагеря.
Они были грязные и измученные, но в них по-прежнему было то, что некогда люди прозвали истинным «Я» — и поэтому они пережили нацизм.
Люди часто жрут грязь чужих слов. Скажите, что украденные драгоценности у жидовского ювелира — отмщение за уродливое пятно на лице страны, и большинство даже не задумается, на что конкретно пойдут вырученные деньги. Люди часто орут о грехах, совершая их. Они видят мир под призмой собственной идеологии, когда становятся мастерами беззакония. Чувство причастности к чему-то, псевдоэлитарность — этого достаточно, чтобы каждое убийство, каждое оскорбление чудилось рыцарским подвигом, а не мелким хулиганством или серьёзным преступлением. Чувство неприкосновенности, чистоты. Ощущение себя борцом за традиционные ценности безупречной идеологии и будущего. Поначалу это заставляет удовлетворённо улыбнуться. Кажется, именно так творится история. При этом благополучие собственного народа строится на костях других, а они видятся ровно так, как хотелось бы кровавой власти.
В конце концов все зверства и изуверская пропаганда становятся лишь жалкой иллюзией для прикрытия неизбежной с самого начала катастрофы проигрыша. Его приближение становится очевидным. Вопли о защите государственной крови и чести, убийства и дискриминация — всё это лишь оболочка преступников, у которых существенно нет ничего, кроме липких стен и грязных рук.
Лишь разглядев в себе абсолютно всю чернь, можно ее отмыть. Захочется ли — совсем другой разговор. Да и возможно ли?
Для жизни нужно куда больше, чем ненависть. Даже если люди преувеличивают и слишком романтизируют смесь признательности, уважения, равенства и доверия, их всё равно на это тянет не без веских причин.
Забыть легко, если не знать ценности мира. Те, кто не помнит истории, обречены её повторять — поэтому мы говорим об этом так громко сейчас, поэтому трагедия жертв нацизма 1941-1945 годов без срока давности.
А Память жива, и, по словам В.С. Гроссмана: ”Сегодня мало говорить об ответственности Германии за то, что произошло. Сегодня нужно говорить об ответственности всех народов и каждого гражданина мира за будущее”.
