Мишутка.
Мама учила Мишутку писать. Высовывая язык, мальчик нетвёрдой рукой выводил буквы. Неровные дрожащие буковки танцевали и норовили соскользнуть со строки, но мамина рука, лежащая на руке Мишутки, помогала им удержаться. Мамина рука была тёплой, нежнее, чем у отца. Эти руки часто ласкали его перед сном и по утрам гладили волосы. Отцовские же руки всегда поднимали его при встречах, и если бы однажды они не подхватили бегущего навстречу отцу мальчика, то он бы засомневался, что руки действительно родные. А вот Мишуткины ладошки были маленькими и пока ещё слабыми, замерзающими зимними долгими вечерами, и иногда неловкими, особенно когда вырисовывали буквы по маминому примеру. Железное перо скрипело от усердия Мишутки, который лихо макал пёрышко в чернила и оставлял кляксы на белом листе прописей. Мама глядела на старания сына, отличающиеся завитушками и пятнами, а после обводила в кружки самые удачные и подчеркивала те, которые совсем были никудышными. Мишутка довольно улыбался, рассматривая обведённые буковки, и с тем же усердием, с которым выписал их, штриховал подчёркнутые, а вечером залезал к отцу на колени и показывал сплошь исписанные и исчерканные листы. Отец, улыбаясь так тепло, что всё вокруг становилось светлее, брал помятые листы и прятал их в верхний ящик письменного стола в своей комнате, которую довольно называл кабинетом. Мишутка же носил железное старое перо в кармане чересчур больших штанов. И сейчас, лежа на выцветшем матрасе, он прижимал ладошкой карман с важнейшей на тот момент вещью- с его памятью. Каждые несколько минут он опускал руку в карман и испугано искал перо, облегчённо вздыхая каждый раз, когда холодное железо обжигало. В потёртых больших штанах могла легко потеряться такая маленькая , но очень ценная для Мишутки вещица…
Отцовский стол сожгли вместе с бумагами пару дней назад, оставив лишь четыре чистых, не пронутых чернилами листа. Тихо сбросив с себя одеяло, мальчик стянул со стула длинную кофту, отданную «на вырост» и подпоясался ремешком матери наподобие халата. Скрипнула дверца тумбы, Мишутка достал полупустой бутылёк с чернилами и четыре заветных листа. Всё это было совсем не похоже на уроки правописания, оставленные в прошлом. Но кто-то же должен сохранять традиции.
Ах, четыре листа, четыре молочных листа! Как в четыре листа вложить все чувства? Как рассказать обо всём только на четырёх листах? Встав на колени перед тумбой, мальчик опускал перо в чернила прямо пальцами. Приходилось щуриться и приглядываться – керосиновая лампа стояла в соседней комнате , где жил Доктор, будить его, уставшего и вымотанного, совсем не хотелось. Мишутка закрыл глаза и задумался: «О чём вообще нужно писать? Можно похвастаться, что обколов все пальцы, самостоятельно зашивал чулки с песком, или же рассказать о том, как на прошлой неделе, в его день рождения, Доктор отдал ему свой хлеб. Стоит ли написать о том, что он уснул на несколько дней, а когда проснулся, Доктор кинулся его обнимать и целовать? Пожелать победы и скорейшего возвращения? Что люди пишут в таких письмах?»
«Милый папа,
пишу тебе в надежде, что ты получишь мое письмо. Как ты там?
У нас дела хорошо, только кашель не проходит, Доктор говорит, это от того, что в квартире холодно и влажно. Днём и ночью из нависших облаков идёт серый снег. Жду весны».
Мишутка кусал ноготь на большом пальце, думал, переводил взор с одного предмета на другой, гонял мысли в голове и тихо зевал.
«Ты пожелал мне быть смелым и защищать маму, но я никак не могу привыкнуть к бомбёжкам, не могу спать, постоянно жду их.»
Мальчик нахмурился, вспоминая последние события, и переносил мысли на бумагу.
«Самое страшное для меня – это зажигательные бомбы, они летят словно факелы. Ребята с нашей улицы хватают их – и в бочку с водой. Нас в школе учили гасить эти зажигалки. Но я всё равно очень боюсь, руки дрожат, что не успеем, не добежим».
Тихий вздох из соседней комнаты, словно это не Мишутка писал строку за строкой, а Доктор. Межкомнатные двери коммунальной квартиры были сняты с петель. Пришлось разламывать их в щепки и греться в морозном январе.
«Но знаешь, что ещё страшнее? Одноклассница Наташа рассказывала, что её старая соседка баба Люда скрывала смерть младшей сестры, не хотела с ней прощаться. Не знаю, правда ли это».
По спине Мишутки пробежали мурашки, и он поёжился. Босые ноги замёрзли, и мальчик попытался поджать их под себя. Хотелось хоть немного согреться, спрятав их под полы кофты-халата, но это не сильно помогло. Доктор о чём-то пробормотал во сне.
Мальчик глянул в окно, светало. Он немного подумал и решил, что пора написать о самом главном.
«А мама не вернулась с завода три недели назад. Страшно. Наташа говорит, что напрасно жду. И я каждый раз плачу. Знаю, что мужчины не должны плакать, но не могу сдержаться. В последний раз, когда она держала мои ладони в своих руках, я ощутил, что мамины руки были сухие, в мелких ссадинах, она говорит, что это от ветра и холода. На руке не заживает порез от металлической стружки. Глаза ее стали большими и очень грустными».
Мишутка шмыгал носом и утирал глаза длинным рукавом. Несколько раз он случайно обманул пальцы вместе с пером, которое начало понемногу ржаветь от сырости. Он вспоминал, как подрагивали пальцы мамы, когда она пыталась положить свой паёк в руки сына. Тот, голодный и изнеможенный, не смог долго сопротивляться. Женщина провела сухой ладонью по виску ребёнка, уверяя — с ней всё в порядке, а сын смотрел на её странно распухшие ноги.
«Может, Наташа права и мама уже не вернется? Но я не теряю надежды».
Тяжело вздохнув, мальчик писал неровным прыгающим почерком всё, что считал самым важным, вспоминая тёплую комнату, мать, вышивающую скатерть, и отца, читающего какую-то большую и, наверняка, очень умную книгу. Только отец умел смеяться одними глазами. Только мать умела подбирать слова, которые оставались в душе.
Затянутое дымом и тучами, небо посветлело, и доктор заворочался на стареньком диване. Мишутка писал всё мельче и мельче. Стараясь уместить все мысли, чувства, новости, все маленькие радости и горести, всю горячую любовь к отцу, о страхе за мать, о добром соседе-докторе. О, всего четыре листа для того, чтобы рассказать всё! Как же это ничтожно мало!
На последнем листе едва умещалась подпись самого мальчишки: «Твой сын, Мишутка».
Он прочитал последнюю строку два раза.
И зачеркнул своё ласковое прозвище в семье.
И написал : «Михаил».
