Александр Невский как национальный герой: механизмы формирования исторической памяти в России XVIII–XXI вв.

УДК 94(47).08/.09:008(470+571)

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ КАК НАЦИОНАЛЬНЫЙ ГЕРОЙ: МЕХАНИЗМЫ ФОРМИРОВАНИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ В РОССИИ XVIII–XXI ВВ.

Аннотация: статья посвящена историко-культурному анализу трансформации образа Александра Невского в России XVIII–XXI вв. Прослеживается эволюция его почитания: от церковного культа через государственную сакрализацию петровской эпохи к советской светской «реабилитации» и современному плюрализму научных оценок. Показано, что образ национального героя в каждую эпоху формировался под определяющим влиянием государства, церкви, исторической науки и массовой культуры. Сделан вывод о продуктивности междисциплинарного подхода к изучению исторической памяти.

Ключевые слова: Александр Невский, историческая память, национальный герой, историография, Ледовое побоище, культ святого, государственная идеология.

Abstract: The article is devoted to a historical and cultural analysis of the transformation of the image of Alexander Nevsky in Russia in the 18th–21st centuries. The evolution of his veneration is traced: from the church cult through the state sacralization of the Peter the Great era to the Soviet secular “rehabilitation” and the modern pluralism of scholarly assessments. It is shown that the image of the national hero in each era was shaped under the decisive influence of the state, the church, historical science, and mass culture. The conclusion is drawn about the productivity of an interdisciplinary approach to the study of historical memory.

Keywords: Alexander Nevsky, historical memory, national hero, historiography, the Battle on the Ice, cult of the saint, state ideology.

Введение

Личность князя Александра Ярославича (1221–1263 гг.), победителя в Невской битве 15 июля 1240 г. и в Ледовом побоище 5 апреля 1242 г., занимает особое место в отечественной исторической памяти [8]. В едином учебнике истории России он предстаёт защитником Северо-Западной Руси от западной агрессии и дальновидным политиком, сделавшим выбор в пользу Востока ради сохранения самобытности страны, – и именно эта трактовка образует фактологическую канву настоящего исследования [8].

Однако интересен не только сам князь, но и то, как каждая эпоха «переписывала» его образ под собственные задачи. Актуальность работы определяется тем, что обращение к феномену исторической памяти позволяет понять механизмы создания национальных героев и научиться критическому чтению любых текстов о прошлом.

Объект исследования – историческая память об Александре Невском; предмет – её трансформация под влиянием государства, церкви, науки и массовой культуры. Цель – выявить основные этапы и механизмы формирования образа князя с XVIII в. до наших дней. Задачи: охарактеризовать почитание князя в XVIII–XIX вв.; проанализировать дореволюционную историографию; объяснить «забвение» и «возвращение» героя в советский период; обозначить специфику современного этапа.

1. Сакрализация образа при Петре I и его преемниках

К концу второго – началу третьего десятилетий XVIII в. усилиями государственной власти в формировании исторической памяти о князе более выраженным стал светский аспект. Хотя культ святого по-прежнему основывался на церковном почитании, он оказался прочно связан с государством, которое в лице Петра I использовало его для обоснования собственных устремлений [1].

Ключевым моментом стало перенесение мощей князя из Владимира в новую столицу (1724 г.), где им была придана особая государственная торжественность: во всех городах и селениях мощи с почестями встречали светские власти, духовенство и жители; особенно торжественной была встреча в Москве, до которой процессия добралась 18 августа; 26-го она достигла Твери, для прохода через которую пришлось даже ломать хоромы [1]. Указом от 15 июня 1724 г. Синод предписал изображать святого не в монашеской схиме, а в великокняжеских одеждах, а память князя отныне праздновалась не 23 ноября, а 30 августа [1].

Этим было найдено новое обстоятельство в форме почитания святого: Александр Невский как бы благословлял не только победы Петра, но и его важнейшее нововведение – создание мощного флота. В Александро-Невском монастыре иеромонахов комплектовался штат корабельных священников; император, возможно, предполагал, что князь вслед за Андреем Первозванным со временем приобретёт статус покровителя русского флота, – чем и объясняется масштабное участие кораблей в церемонии встречи мощей. Подобные устремления государя встречали поддержку высшего духовенства: одной из причин быстрой карьеры Феофана Прокоповича стало обоснование им в проповедях и трудах пользы развития флота [1].

«Откату» традиции, вызванному нежеланием Петра II сохранять начинания деда, не помешала ранняя смерть юного императора: всё вскоре вернулось на круги своя, и 30 августа вновь утвердилось как день памяти святого благоверного князя [1].

2. Дореволюционная историография и культ XIX – начала XX века

Политическая деятельность князя подробно рассматривалась в трудах русских историков XVIII – начала XX в. – В. Н. Татищева, Н. М. Карамзина, Н. И. Костомарова, И. Д. Беляева. Примечательно, что исследовавший карамзинское жизнеописание немецкий учёный рассмотрел его изолированно от других сюжетов «Истории государства Российского», отчего некоторые его построения требуют уточнения. Утверждение о «непрерывности российской истории от Средних веков до времени его читателей» основано на употреблении историографом терминов «россияне» и «наши» по отношению к воинам на Неве и Чудском озере; наблюдение правомерно, но та же стилистика встречается у Карамзина и в описании битвы на Калке. Аналогичная погрешность обнаруживается и у Костомарова: у него нет чётко негативной оценки князя, а «заключительный вывод» о его деятельности из контекста лишь якобы следует отрицательным. Поскольку Костомаров склонен ниспровергать авторитеты и критичен к национальным героям (Дмитрий Донской, Иван Сусанин, Д. М. Пожарский), к Александру он отнёсся скорее положительно [2].

Вместе с тем современные историки до определённого времени не разбирали точки зрения дореволюционного периода о месте Ледового побоища; этот вопрос был детально проанализирован Г. Н. Караевым, привлёкшим работы И. И. Васильева, Ю. Трусмана, А. И. Бунина и представившим их взгляды в виде карты-схемы [2].

Образ князя вдохновлял и литераторов: в стихотворении Л. А. Мея (1861) внимание сосредоточено на Невской битве, а в произведении А. Н. Майкова (1875) в форме видений умирающего князя представлены драматические моменты биографии – смерть отца, визит в Орду, обложение вольного Новгорода данью и как предвидение будущего перенесение останков на берега Невы [2].

В XIX – начале XX в. получил особое распространение культ святого князя-воина: было сооружено подавляющее большинство храмов в его честь. Ярче всего это проявилось в Петербурге, где заказчиками выступали царская фамилия, военное ведомство, государственные и благотворительные учреждения; основывались и монастыри. Не оставались забытыми окраины империи: во время посещения Батуми в 1888 г. Александр III в дополнение к единственному православному храму города заложил церковь, посвящённую святому князю [2]. Существенную роль сыграло и то, что три из шести царствовавших в XIX – начале XX в. государей носили то же имя, что и князь; по Г. П. Федотову, это утвердило исключительность почитания. Празднование именин каждого из этих императоров становилось государственным праздником; показательны пышно организованные Александром I 30 августа 1815 г. молебны 150-тысячного русского войска, находившегося во Франции. Пример Ярославича использовался при воспитании наследников: В. А. Жуковский призывал будущего Александра II обратиться к опыту Александра Невского [2].

3. Советский период: от забвения к «возвращению»

После Февральской революции представителями высшего духовенства было проведено вскрытие мощей. Митрополит Вениамин (Казанский) позже объяснял это подготовкой к возможной эвакуации ввиду опасности немецкого наступления; важно было не допустить «соблазна» для верующих в случае обнаружения останков в ненадлежащем виде. О строго секретном вскрытии 1917 г. стало известно благодаря акту, обнаруженному в 1922 г. во время осмотра мощей, инициированного уже советской властью [2].

В первые годы Советского государства статус святого оказался достаточным основанием для нападок на князя со страниц печати, причём акцент делался не на биографии и политической линии, а на организации его почитания в качестве государственной идеологии имперского периода [3]. Одновременно разворачивались научно-исторические дебаты с явным идеологическим оттенком: после смерти М. Н. Покровского прошла дискуссия о «локализации исторического процесса по формациям» – когда на Руси установился феодализм, имело ли рабовладение значение основы социально-экономических отношений. Возобладала концепция Б. Д. Грекова: феодализм, минуя рабовладельческую формацию, возник непосредственно в результате разложения первобытнообщинного строя под воздействием появления крупных землевладельцев, эксплуатировавших труд феодально-зависимых крестьян. Она создала каноническую систему, серьёзные отступления от которой не допускались: в ней не было места случайностям, всё объяснялось исторической закономерностью [3].

Личность князя до поры оставалась в забвении – вероятно, из-за силы инерции отрицательного отношения к святому [3]. В эмиграции образ, напротив, оказывался в центре внимания: в 1927 г. в Париже вышел, возможно, лучший научный труд о нём, принадлежавший перу Н. А. Клепинина (1899–1941), примкнувшего к движению евразийцев; особенно чувствуется на автора влияние Г. В. Вернадского, опубликовавшего в то же время статьи «Два подвига Александра Невского» и «Монгольское иго в русской истории» [4].

В 1930-е годы эмигранты обращали внимание на то, что советская власть, возвращаясь к традиционным патриотическим ценностям, не желает «реабилитировать» князя. Г. П. Федотов в статье «Александр Невский и Карл Маркс» («Новая Россия», 1937 г.) указывал, что советская печать, используя «Хронологические выписки» Маркса с клеймением «псов-рыцарей», возвеличивает «славу великого русского народа», но имя человека, положившего предел влиянию Ордена, до сих пор игнорируется. Исследователь возмущался тем, что «в этой реабилитации национальной славы есть какие-то границы, какое-то неискорененное чувство коммунистических приличий», выражающееся в «характерном умолчании»; причину он видел в святости князя – в этом контексте «Ледовое побоище остаётся анонимным», тогда как Дмитрий Донской уже был причислен к национальным героям России в связи с памятью о Куликовской битве [4].

Тщательный анализ работ конца 1930-х – начала 1940-х гг. важен потому, что именно тогда культ князя как национального героя на государственном уровне приобрёл новые черты, став по сути сугубо светским: завершился процесс, начатый при Петре I. Одновременно один из ярких эпизодов биографии был экранизирован С. М. Эйзенштейном, что во многом определило восприятие героя древнерусской истории вплоть до наших дней [4].

После начала Великой Отечественной войны многие детали биографии князя стали особенно актуальны: в его военной деятельности видели исторический пример, важный ориентир для всего советского народа, ведущего самую тяжёлую и справедливую войну. Обращение к национальным героям Отечества полностью себя оправдало, хотя научная ценность публикаций военных лет не всегда была высокой, а призыв к борьбе с фашизмом, адепты которого считали своими предшественниками рыцарей-крестоносцев, после Победы утратил прежнюю значимость, как и сама литература военных лет о князе [3].

Довоенная историография представлена и сочинениями о двуединстве противников князя. А. И. Козаченко, в соответствии с концепцией Грекова, отмечал, что в первые десятилетия XIII в. уже установился феодализм, а «боярская верхушка» Новгорода была кровно заинтересована в раздробленности и слабой власти князя; народ же стремился к консолидации, чем и объясняется народная любовь к князю, стремившемуся ограничить «боярскую вольницу». Князь не был среди участников усобиц до татарского нашествия и не разорял землю ради личных или узкоклассовых интересов. По Козаченко, действиями захватчиков координировал Римский папа; в Ледовой битве немцы имели преимущество в вооружении перед ополченцами, взятыми от сохи, а князь применил военную хитрость – удар засадного полка [3]. Брошюра А. Я. Лурье (1939) отличалась высоким научным уровнем: читатель вводился в борьбу прибалтийских народов и Западнорусских земель с католической экспансией на восток. Вместе с тем автор иногда преувеличивал роль русских: сообщив о крупном поражении меченосцев в 1236 г., он не уточнил, что его нанесли литовцы, а не русские дружины. Скептически оценил Лурье и акции Ярослава Всеволодовича 30-х годов XIII в., посчитав, что отец героя вёл ту же близорукую политику, что и предшественники; вероятно, цель была в том, чтобы оттенить последовавшие победы Александра [3].

Значимы и два труда о взаимоотношениях Руси и Орды. В монографии Б. Д. Грекова и А. Ю. Якубовского (1937) Ярославич упомянут вскользь: Греков сетовал, что князю под давлением обстоятельств пришлось взять на себя «миссию охраны татарских численников в Новгороде и принуждения новгородцев к покорности», и высказал мысль о неучастии князей в организации вечевых антитатарских выступлений 1262 г. [3]. Напротив, монография А. Н. Насонова «Монголы и Русь» (1940) содержала важные наблюдения о восстаниях 1262 г.: народный гнев был направлен против откупщиков, действовавших в интересах Хубилая, что оказывалось в интересах Берке, вынашивавшего сепаратистские планы, и потому позволяло избежать наказания за изгнание откупщиков – что и учёл Александр. Прямые сообщения поздних источников о причастности князя к этим восстаниям Насонов признавал достоверными; поездка 1263 г. в Орду, по его мнению, была вызвана не желанием предотвратить кару (в ней не было нужды из-за междоусобицы Орды и метрополии), а «усиленным набором среди русских» на монгольскую военную службу [3]. Многие материалы темы остались неопубликованными, отложившись в архивах [3].

После войны отношение к образу князя резких перемен не претерпело: его изучение было частью патриотического воспитания, народ воспринимал образ положительно. Не помешала этому и «опала» Эйзенштейна после второй серии «Ивана Грозного»; следствием стало лишь решение заново снять фильмы об Александре Невском (предполагавшийся режиссёр – В. Петров) и Иване Грозном (после отказа М. И. Ромма – И. А. Пырьев), реализация которых помешана смертью И. В. Сталина [3]. Князь оставался официально признанной фигурой: в 1942 г. была учреждена советская боевая награда его имени, причём лик князя на ордене повторял черты лица Н. К. Черкасова [3]. При этом существовало одно «но», о котором говорить было не совсем удобно: «коллизия» официального и исторически достоверного образов героя [3].

Показательна и общественная память на «низовом» уровне. Дневник поездки 1956 г. в район Ледового побоища, который вёл Г. Н. Караев, свидетельствует: энтузиазм исследователей (первоначально передвигавшихся на личном автомобиле Н. С. Харламповича, а после его поломки – пешком и водным путём) поддерживали окрестные жители; в Мехикоорме председатель сельсовета предоставил рыбачью лодку с мотором, в Пскове общественность помогала консультациями. Собранные в ходе экспедиции легенды о якобы имевших место захоронениях павших воинов в Самолве и Чудской Руднице подтверждали, что образ князя оставался частью культурно-исторической памяти [5]. По итогам поездки Караев в октябре 1956 г. выступил на заседании Военно-исторической секции Дома учёных, а в феврале 1957 г. – на заседании историко-географической комиссии Всесоюзного географического общества [5].

Особое значение имела работа специально организованной Президиумом АН СССР Комплексной экспедиции под руководством Караева на рубеже 1950–1960-х гг.: изданные результаты содержат подробный разбор письменных источников и историографию сражения на Чудском озере, поэтому возвращаться к теме целесообразно лишь при получении принципиально новых данных [6]. Архивные дневники руководителя экспедиции, хранящиеся в Древлехранилище Псковского музея-заповедника, документируют все этапы работ – от первой почти частной поездки до водолазных изысканий 1957–1958 гг., – и подтверждают достоверность полученных результатов [5; 6].

4. Современный этап: экспедиционная наука и плюрализм оценок

В конце XX – начале XXI в., в годы очередного исторического перелома, интерес к личности князя усилился. Начиная с 2007 г. по долгосрочному плану были изучены данные источников (в том числе архивных) и точки зрения литературы по вопросам, связанным с локализацией битвы [4].

На начальном этапе был предпринят первый выезд на Чудское озеро (20–21 августа 2008 г.) ознакомительного характера: осмотрена прилегающая к акватории территория (в радиусе 60–80 км), изучена топография микрорегиона. Второй, подготовительный выезд (30 апреля – 1 мая 2013 г.) имел целью визуальное изучение островов с берега и установление контакта с местными жителями. Третья, основная экспедиция (20–23 июня 2013 г.) включала преподавателей кафедры исторического регионоведения СПбГУ – профессора Ю. В. Кривошеева (руководитель), доцентов А. А. Мещенину, Р. А. Соколова, Н. В. Штыкова, ассистента В. А. Шорохова; её базой стала деревня Самолва [4]. Были совершены дальние выходы в акваторию: изучены глубины в месте, где, согласно выводам экспедиции Караева, находился Вороний камень (к северо-западу от острова Вороний), – эхолотом установлено уменьшение глубины с 6–7 м до 2 м [4]. Привлечение специалистов естественнонаучных областей и новейших технических средств позволит обогатить науку данными, которые будут широко востребованы обществом; значительный экскурсионно-туристический потенциал региона обосновывает с практической точки зрения (база студенческих практик, туристический бизнес) идею создания музея-заповедника «Ледовое побоище» [4].

Современная наука уделяет внимание и влиянию среды, в которой вырос княжич: И. В. Дубов писал о Переяславле-Залесском времени, об усилиях отца Ярослава Всеволодовича, окончательно закрепившего Новгород за потомками благодаря изобретательности, военному искусству, близости Переяславля к городу и наличию сторонников в самом Новгороде; отцу героя посвящена недавно вышедшая книга А. Р. Андреева [3]. Встречаются и сторонники критических оценок: по мнению И. Н. Данилевского, «реальный» Александр Невский – «сын своего времени, хитрый, властолюбивый и жестокий правитель, всеми силами старавшийся сначала заполучить, а потом удержать титул великого князя», один из первых князей, понявших, что, помогая Орде грабить и угнетать свой народ, можно получить выгоды для себя [3].

Таким образом, феномен Александра Невского всякий раз воплощался в исторических трудах и на экране с учётом реалий современности: произведение искусства неизбежно несёт в себе дух эпохи. Это справедливо и для конца 1930-х годов, когда происходило «возвращение» образа князя: тогда были заложены основы сугубо светского восприятия его как национального героя, вписывающегося в советскую идеологию, чему способствовали картина Эйзенштейна и отклики печати, не всегда хвалебные, но не помешавшие зрителю принять картину. Общественный интерес сохранялся и в послевоенные годы, ярким свидетельством чего стала Комплексная экспедиция Караева – мероприятие высокого научного уровня, начатое общественной инициативой [3]. Несхожесть современных оценок лишь подчёркивает внимание к личности князя, оставляющей равнодушным мало кого из увлечённых историей соотечественников; окончательный вывод исследователя ныне остаётся за ним и не предопределён идеологическими установками заранее [3].

Заключение

Проведённый историко-культурный анализ позволяет сформулировать ряд обобщающих выводов.

Во-первых, образ Александра Невского никогда не был «вещью в себе»: в каждую эпоху он конструировался заново в соответствии с идейными запросами времени. Петровская эпоха сакрализовала князя как небесного покровителя новой империи и её флота, перенеся его мощи в Санкт-Петербург (1724 г.) и сместив акцент почитания с церковной схимы на великокняжеское достоинство. XIX век превратил культ святого князя-воина в инструмент имперской консолидации: строительство храмов, государственные празднества в честь тёзок-императоров, воспитание наследников престола на его примере. Советский период продемонстрировал способность государства «переживать» сакральные образы вне религиозной оболочки: после забвения, вызванного антиклерикальной кампанией, князь был «реабилитирован» уже как сугубо светский национальный герой — процесс, завершённый накануне и в годы Великой Отечественной войны и закреплённый орденом его имени (1942 г.) и фильмом С. М. Эйзенштейна.

Во-вторых, ключевые трансформации образа неизменно совпадали с переломными моментами внешнеполитической истории: Северная война, наполеоновские войны, борьба с нацизмом. Это подтверждает вывод о том, что обращение к фигуре Невского всякий раз служило легитимации актуальной политики через апелляцию к «древней» традиции борьбы с западной агрессией — при этом «неудобные» сюжеты биографии (сотрудничество с Ордой, подавление новгородских волнений) либо замалчивались, либо переосмыслялись.

В-третьих, механизм формирования памяти о князе реализовывался через взаимодействие четырёх субъектов: государства (указы, праздники, награды, кинематограф), церкви (культ, мощи, каноническое почитание), исторической науки (от Татищева и Карамзина до Грекова и Насонова) и массовой культуры (поэзия Мея и Майкова, живопись, кино, легенды местного населения). Ни один из этих каналов не действовал изолированно; их согласованное воздействие и обеспечивало устойчивость образа на протяжении трёх столетий.

В-четвёртых, современный этап характеризуется плюрализмом: сосуществуют апологетическая традиция, закреплённая в едином учебнике истории, и критические оценки (И. Н. Данилевский и др.), освобождённые от идеологической заданности. Показательно, что научный интерес смещается от идеологизированных интерпретаций к эмпирическим исследованиям — как демонстрируют экспедиции Г. Н. Караева 1950–1960-х гг. и экспедиции СПбГУ 2008–2013 гг., уточняющие локализацию Ледового побоища инструментальными методами.

Таким образом, феномен Александра Невского представляет собой классический пример непрерывной рецепции средневекового прошлого, в которой «исторический» и «мифологизированный» образы сосуществуют и взаимно питают друг друга. Опыт его изучения подтверждает продуктивность междисциплинарного подхода, объединяющего историю, источниковедение, археологию, философию памяти и культурологию.

Можно выделить следующие перспективы дальнейшего исследования:

1. Археологическая и геофизическая верификация локализации Ледового побоища. Применение современных методов – гидролокации, магнитометрии, подводной археологии, анализ донных отложений Чудского озера – способно дать принципиально новые данные, которых, как отмечалось, недоставало для пересмотра выводов экспедиции Караева.

1. История почитания князя. Церковная и государственная вертикаль изучена достаточно полно, однако народная религиозность, местные легенды и практики памяти (в том числе фольклор Пригородного района Псковской области) требуют специального фольклористического и этнографического анализа.

1. Сравнительный аспект. Продуктивным представляется сопоставление механизмов формирования культа Александра Невского с аналогичными процессами вокруг других национальных героев (Дмитрий Донской, Козьма Минин и Дмитрий Пожарский, а также св. Людовик, св. Вацлав в европейской традиции) – это позволило бы выявить общие закономерности государственно-сакрального конструирования памяти.

1. Визуальные репрезентации. Недостаточно изучена иконография князя XVIII–XXI вв.: от изменения иконописной программы после 1724 г. до его образа в монументальной пропаганде, наградной фалеристике и современной массовой культуре (кино, компьютерные игры, мемориальные проекты).

1. Историческая память в цифровую эпоху. Особую перспективу открывает анализ того, как образ князя транслируется в интернете, социальных сетях и сетевых сообществах реконструкторов, где границы между научным знанием и мифом размываются быстрее всего.

1. Региональные и приграничные измерения памяти. Отдельного изучения заслуживает восприятие Невского в памятных практиках регионов и стран, фигурирующих в его биографии, – это важно для понимания трансграничной динамики исторической политики.

Дальнейшее изучение темы должно сочетать строгий источниковедческий анализ с рефлексией над самими механизмами памяти: лишь так исследование национального героя сможет оставаться наукой, а не обслуживанием очередной идеологической конъюнктуры – что, как показано в работе, было слабым местом историографии на протяжении всех рассматриваемых трёх веков.

Список источников и литературы:

Источники:

1. Татищев В. Н. История Российская. – М.; Л., 1962–1965.

2. Карамзин Н. М. История государства Российского. – СПб., 1818–1829.

3. Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей. – СПб., 1873–1888.

4. Беляев И. Д. Лекции по истории России. – М., 1861–1885.

5. Мей Л. А. Стихотворения о Невской битве (1861); Майков А. Н. Стихотворения об Александре Невском (1875).

6. Клепинин Н. А. Святой и благоверный великий князь Александр Невский. – Париж, 1927.

7. Вернадский Г. В. Два подвига Александра Невского; Монгольское иго в русской истории.

8. Федотов Г. П. Александр Невский и Карл Маркс // Новая Россия. – Париж, 1937.

9. Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и её падение. – М.; Л., 1937.

10. Насонов А. Н. Монголы и Русь: история татарской политики на Руси. – Л.; М., 1940.

11. Дубов И. В. Сочинения о Переяславле-Залесском времени; Андреев А. Р. Книга о Ярославе Всеволодовиче.

12. Данилевский И. Н. Оценка «реального» Александра Невского.

Литература:

1. Козулин, В. Н. Образ Александра Невского в отечественной исторической литературе / В. Н. Козулин // Дневник Алтайской школы политических исследований. – 2019. – № 35. – С. 49-55. – EDN DCJNCA.

1. Кривошеев, Ю. В. Деятельность экспедиции АН СССР по уточнению места Ледового побоища в 1957-1958 гг. По материалам архивных данных / Ю. В. Кривошеев, Р. А. Соколов // Вестник архивиста. – 2021. – № 1. – С. 82-92. – DOI 10.28995/2073-0101-2021-1-82-92. – EDN ZFYYBL.

1. Кривошеев, Ю. В. Ледовое побоище 1242 года: исследователи и исследования / Ю. В. Кривошеев, Р. А. Соколов // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. – 2014. – № 1(15). – С. 3-10. – EDN SGIGZB.

1. Кривошеев, Ю. В. Феномен национального героя в общественном сознании и идеологии (на примере Александра Невского) / Ю. В. Кривошеев, Р. А. Соколов // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. – 2013. – № 15. – С. 43-57. – EDN RNJGWH.

1. Кривошеев, Ю. В. Экспедиционные дневники генерал-майора Г.Н. Караева – руководителя Комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. Вторая половина 1950-х — начало 1960-х гг / Ю. В. Кривошеев, Р. А. Соколов // Вестник архивиста. – 2020. – № 1. – С. 23-35. – DOI 10.28995/2073-0101-2020-1-23-35. – EDN GCKUJK.

1. Соколов, Р. А. Александр Невский в государственной и церковной идеологии в 1710-1720-е годы / Р. А. Соколов // Вестник Удмуртского университета. Серия История и филология. – 2014. – № 3. – С. 18-24. – EDN THSFPP.

1. Соколов, Р. Культ Александра Невского: историческая память о князе от древности до советского периода / Р. Соколов // Государство, религия, Церковь в России и за рубежом. – 2023. – Т. 41, № 1. – С. 74-99. – DOI 10.22394/2073-7203-2023-41-1-74-99. – EDN IEBWHU.

1. Соколов Р. А. Александр Невский и евразийцы // Палеоросия. Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. – 2020. – № 1 (12). – С. 209–218. – eLibrary ID: 44019565.