Автор: Павлишин Мария
10 А класс МБОУ СОШ №19 г.Йошкар-Олы Республики Марий Эл
Руководитель: Заболотнева Наталья Викторовна
учитель информатики, куратор школьной газеты «Наша» МБОУ СОШ №19 г.Йошкар-Олы Республики Марий Эл
Очерк «Ножницы»
Ножницы.
«Как будто бы вся бабья боль России
В девчонках этих вдруг отозвалась…»
Р. Рождественский
***
«Лёёгкий шкоольный ваааальс… -оже –ыл – наас…» Да что такое… Опять наушники полетели! А нет, нет, кажется, вот так хорошо. Сначала.«Лёёгкий шкоольный ваааальс…» Где поворот на рынок? Ай, наверное, я его пропустила. Пойду дальше по Ленинскому проспекту.
Это я шла вдоль торговых палаток, разбросанных по тротуару в канун Нового года, разбросанных ровно и правильно, как по линейке. Это на меня при пасмурном дневном освещении падал снег, которого ждали все. И только перед моими глазами капельки снега кружились именно под тот самый вальс из моего телефона. Красивый вальс, тревожный.
«Фроонтоовооой санбаааат
Ууу лесныых дорооог…»
«Новогодние игрушки, ёлки! Ёлочки хорошие, пушистые, от восьмисот рублей!»
Правда, ёлкой запахло.
«Быыл прокууурен и убииит тоскоо-о-оюю…»
«Нет, четыреста дорого, давайте за триста?»
«Маам, маам, ну купи пряник!!!»
«Ноо сказааал солдаааат, чтоо лежаал без ноооог…»
«Борька – дурак. Не догонишь, не догонишь!»
Меня чуть не сбили с ног два маленьких мальчика, змейкой петлявших между прохожими.
«Ну, хорошо. Дайте мне два таких полотенца, красных с мышью и сыром.»
«Это очень хороший крем.»
«Куда ты на красный?! Тормози!»
«Мууужество солдааткоеее и воо-о-о-люю»
Ну вот. Снова я всё пропустила. Так. Воспроизвести заново.
«Лёёгкий шкоольный ваааальс…»
Ой, забыла. Забыла. Где тут набор номера? Таак, пятьдесят четыре, сорок восемь. Ага.
«Тооже быыыл у нааас.
Ууу негоо судьбааа былааа такааа-а-а-я…»
«Вас приветствует автоответчик. Оставьте сообщение после зв…» — я сбросила вызов.
Да что же это такое? Ой, холодно. Хо-лод-но. Пятьдесят четыре, сорок восемь. Вызов.
«Помнюю, как сейчаааас, нааш десяятыый клааааасс
Заааакружилааа вьюююгаа фронтовааа-а-а-я…»
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.»
«Заааакружилааа вьюююгаа фронтовааа-а-а-я…»
«Абонент недоступен.»
Не отвечает.
***
— Ну, отвечайте! Кто староста группы?
— Федоринина Анна Николаевна. Куда Вы её хотите? Я думаю, что она же ещё совсем…
— Отставить думать. Ваше дело – провести военную подготовку. Дальше разберутся без вас. Сорок второй через месяц, и, поверьте мне, он будет многим хуже даже этого года.
-Ведь совсем ещё девчонки, только первый курс начали, полгода назад – вообще в школе учились.
— Вы, пожалуйста, прекратите эти разговоры, и лучше быстрее вызовите её сюда.
— Да вызвал я уже, вызвал.
Через пять минут вошла она. С бойкой, но почти детской улыбкой.
-А, Анечка! Заходи, заходи. Держи, тебе чай. Будешь?
-Буду, буду, спасибо, – а стеснительная была эта Аня. Ещё минуты две к чашке так и не притронулась. Потом схватила и обожгла ею свои покрасневшие после мороза руки, причём так сильно, что даже вскрикнула. Зато чай был отменный. Чёрный, терпкий, даже с сахаром.
— Значит так, — начал майор, — идёт всеобщая мобилизация. Вы, Анна Николаевна, должны оповестить всю свою группу, проинформировать, и все явится на военную подготовку. Понятно?
— Ясно.
— Тогда – выполнять. Немедленно.
И Анечка убежала из этого кабинета чуть не в слезах, оставила и чай, который был ей очень приятен. Она сама-то не знала, что такое эта «военная подготовка», но должна была ещё как-то объяснить это всем своим подругам.
Группа полным составом прибыла на обучение.
-Федоринина.
-Я.
-Оскольская.
-Я.
-Васнецова.
-Я.
-Новикова.
-Я.
-Шаг вперёд из шеренги.
И они сделали шаг вперёд, все четверо.
-Отправитесь на передовую.
Потом было несколько недель занятий, долгих и выматывающих, а товарищ майор каждый день грозился отправить девочек на фронт, прямо на передовую и отправил. И как же так случилось, что никто из них не произнёс ни слова? Просто тишина. Они и не понимали ещё, куда уходят, а, может, и, наоборот, предчувствовали, и поэтому занемели.
Двадцать седьмого декабря сорок первого года девушки уже дотрясывались в битком набитом вагоне, который подвозил их всё ближе к полевому госпиталю. Они теперь были военнообязанные, опрошенные и обмерянные со всех сторон, напуганные этим. У каждой в кармане было по военному билету:
«Фамилия: Федоринина
Имя и отчество: Анна Николаевна
Число, месяц и год рождения: 4 марта 1923 года
Национальность: русская
Образование: 1 курс медицинского училища
Воинское звание: младший лейтенант медиц. службы
Рост: 156
Окружность головы: 56
Размер противогаза: 2
Размер обмундирования: 50/2
Размер обуви: 37»
В помещении (если можно это назвать помещением) утром двадцать восьмого декабря было жутко холодно и неуютно. Они даже не успели ещё до конца опомниться и освоиться, приехав, никуда ещё не выходили, а тут:
— Младший лейтенант Федоринина.
-Я.
-Приготовится к обнаружению и оказанию помощи раненным после и во время боя. Через два часа.
-Есть,- ответила младший лейтенант Анна Федоринина.
«Да нет, нет. Ничего ни «есть»! Куда? Господи, да мы же не вернёмся.» — подумала Анечка Федоринина. Подумала, и веки сомкнулись сами собой, напряжённо и очень тихо. Остывающие на лету слёзы капали прямо в сумку полевой медсестры, которую она собирала.
— Отставить портить перевязочный материал.
Её заметили.
— Есть. – сказала Аня почти шёпотом, и взглотнула.
— Собирайся быстрее. Три минуты, и чтоб была готова.
-Угу, — с трудом выдавила из себя Анечка из-за удушающей почти истерики, будто ребёнок, напуганный, находящийся в ступоре и не осознающий жизни вокруг.
— Не понял!?
— Есть быть готовой ч-через три м-минуты. – исправилась младший лейтенант.
А что там было собирать? Тут и в одну минуту можно было уложиться. Бинты, мягкие складные носилки, вата, жгут и ножницы. Может, это и доводило её до полуотчаяния… Анечка даже за свои полгода в училище уже успела увидеть, сколько нужно разных препаратов и средств, чтобы предоставить хоть даже и самую скудную помощь. А тут… Только бинты и вата. И больше ничего.
На время боя они были расселены из своего госпиталя в землянки, и обязательно все в разные, чтоб побольше был охват территории. Аня была в землянке одна. Там было сыро. Выдали одежду, обмундирование. Была лютая зима, поэтому всех девушек одели кого в телогрейки, кого – в большие безразмерные фуфайки, издали похожие на одеяла, плотно чем-то набитые (такая и досталась Анне), но зато какие тёплые. Поверх этой фуфайки была та самая бедно оснащённая сумка с бинтами. А младшему лейтенанту Федорининой достался ещё и автомат. И вот Анечка трясётся и стучит зубами в тёмной землянке, трясётся вместе с автоматом и знает, что скоро надо будет наверх. И трясётся не от холода, а просто трясётся. И дышит так глубоко на морозе, что стынет даже где-то у бронхов, рядом с лёгкими, дышит так часто, что, в конце концов, закашливается, сильно и долго, уже болит и печёт в груди, а молодое бледное личико её стягивается морщинистой судорогой. Она всё крепче сжимает в руках автомат и почти уже на него опирается.
Что-то прогремело снаружи, потом ещё раз и ещё раз. Видимо, пора идти. Аня выбралась из землянки, не успев отдышаться, а дальше всё понеслось со скоростью света. Сначала она бежала мимо огромных елей, довольно много, проваливаясь в сугробы и утопая в них. Наконец, всё стало кружиться перед ней, и совершенно непонятно, куда ставить ноги, они уже заплетались, а на ёлках стали видеться развешанные игрушки, свечи и конфеты. Потом она пробиралась ползком, как учили, скрываясь от выстрелов. И остановилась, увидев, что снег стал розовым. Да, всё так. Вот же он, раненный. Лежит в полтораста метрах от неё, но, скорее всего, ещё жив и даже в сознании. Анечка уже порывалась броситься к нему, но девушку опередили. Ей тогда повезло, что она не успела выйти из-за дерева именно в эту секунду, потому как итог был бы печальный. Аня застыла в стоп-кадре, когда увидела, как добивает, душит голыми руками какой-то высокий и худой мужчина её раненного. Уже полминуты сквозь снег она впивалась взглядом в немецкую форму. Нужно на что-то решаться, хоть на что-то. Иначе – конец. Она сняла с плеча автомат, и в ту же секунду её чуть не схватил инфаркт. Он же не заряжен! И тут вспомнила, как в землянке в припадке панической атаки, вылезая наверх, бросила магазин внутри. Хорошо, хорошо. Но есть ведь и запасной. Выдали. Вот он, родной, лежит в сумке, среди бинтов. Она его достаёт и… «Ну давай же, давай. Как учили!!» — руки ходуном ходят, и глаза бегают и ежесекундно меняют положение, обращаясь то к сцене убийства, то к проклятому промёрзшему железу, которое никак не хочет стать боевым оружием. «Ну, давай, давай!» Ещё пара секунд промедления и спасать уже будет некого. «Да гори оно всё огнём!!!» — и она бросила автомат в снег, даже не бросила, а выбросила, а сама рванула вперёд. Было минус двадцать пять, а Ане было жарко и душно, когда бежала она. А больше ничего она и вспомнить не может. Как по дороге выхватила из сумки ножницы, это не помнит, это почти галлюцинация. А потом кровь хлынула прямо в голову, и лицо её стало по-больному румяным. Она со всей силы всадила эти ножницы прямо в висок немецкому офицеру, душившему солдата, и тот повалился назад и залил кровью ближайшие три метра, а Аня едва не упала на землю вместе с ним.
Она уже больше почти не дышала, только горячие, горячие слёзы падали вниз, там и замораживались. Она не кричала, только смотрела на остывающий труп и тихо сквозь эти слёзы, заикаясь, шептала: «И-и-з-з-вините. И-и-з-з-вините. И-и-з-з-вините.» Я не стану говорить слово «опомнилась», потому что Аня не опомнилась, а просто начала бинтовать. Молча. Достать ножницы она не решилась, да было уже и некогда возиться с этим, поэтому бинты перекусывала зубами. Одна пачка, вторая, третья. Голова, рука, нога. «Больно.» — говорил он до тех пор, пока не отключился. И так спокойно говорил, будто просто констатировал факт. Больно, правда, больно. Только что дальше? У Федорининой в сумке по-прежнему только бинты и вата. Анечка сунула ему в рот свою фляжку, но солдат не успел отхлебнуть из неё. А у девушки всё валилось из рук, всё тряслось: дрожали руки, голова и бинты тоже дрожали.
То, как она попала обратно в госпиталь вместе с солдатом, выскользнуло из памяти Ани. По возвращении, ей влетело и за брошенный автомат, и за забытый магазин, и за оставленные ножницы.
— Младший лейтенант Федоринина, внеочередное дежурство. Идите стирать простыни, бинтов не хватает.
-Есть.
И больше она ничего не говорила. Все следующие два дня — только «есть», «есть», а других слов будто и нет вовсе. Между этими «есть» Аня только плакала. И целыми вечерами она стирала красные липкие простыни с приторным запахом крови. На второй день её нашли лежащей на столе возле таза с бельём.
— Анютка, вставай ты чего спишь? Тебя сейчас кто-нибудь увидит. – шептала ей Оскольская.
Анютка не отвечает.
— Слышишь, Аня?
Снова не отвечает. Оскольская потрепала её за плечо, и всё равно тишина. Вот после уже была холодная вода, окно.
За одну эту ночь она теряла сознание шесть раз. Пять раз девушки приводили её в чувство сами, на шестой позвали врача, дежурного хирурга. После чего был и нашатырный спирт, и камфорное масло. А утром снова была работа.
Ночью тридцать первого декабря Анна вернулась после очередной вылазки и заступила на дежурство. Только с мороза, потирая руки, она села за стол разбирать накопившиеся бумаги. Оскольская принесла ей чашку и поставила на стол. Это была металлическая кружка с прогнутым дном, из-за чего она и шаталась на любой, даже самой ровной поверхности. А внутри был кипяток. Просто кипяток. Федоринина схватилась за эту чашку и снова обожгла обмороженные руки, но теперь вскрикнуть было нельзя: кругом спят пациенты, да и, почему-то, не хотелось больше. И в этом кипятке всё ещё чувствовался бумажный вкус холодных бинтов, а из стен палаты до сих пор не выветрился нашатырь и камфора. И всё было такое бумажно-безвкусное: и кипяток, и воздух, и время.
«Я так хочу чай, хоть бы и без сахара, просто обычный чай. И ничего больше мне не нужно.» — и из глаз опять полились слёзы, они были солёные и падали прямо в чашку, придавая кипятку хоть какой-то вкус.
Приближалась полночь, начало нового года. Что-то громко хлопнуло сначала справа, потом слева, затем что-то большое бахнуло где-то совсем рядом. И это не был праздничный салют, и не были куранты, а был это очередной артобстрел, который сегодня закончился быстро, видимо, в честь праздника. Точно так же она встретит и следующий Новый год, потом – ещё один, потом – третий.
«Как же я хочу чай…» — ком в горле уже не даёт допить и этот слабосолёный кипяток.
***
-Добрый вечер. Мне, пожалуйста, один чай.
-Чёрный, зелёный, фруктовый, сахар, мята, имбирь, корица?
-Чёрный, мм, и сахар тоже давайте.
-Да, сейчас. Вот Ваш чай, сейчас добавлю сахар.
-Подождите, подождите, девушка. По-моему, это соль.
-Ой, точно, спасибо. Вот. Теперь ваш напиток готов. С Вас сто двадцать восемь рублей.
-Картой, — я достала из кошелька банковскую карту.
Обработка данных. Выполнение запроса. Операция выполнена успешно.
-Спасибо за покупку. С наступающим 2020 годом.
Спускаюсь по уложенным плиткой ступенькам. Пятьдесят четыре, сорок восемь. Вызов.
Мы встретились с Сашкой у огня. У Вечного огня. Стояли друг напротив друга.
— Ну, где? Будет или нет? – нетерпеливый он был.
-Да, сейчас, сейчас должно быть.
Пятьдесят четыре, сорок восемь. Вызов. «Вас приветствует автоответчик.» А я его совсем не приветствую и уже начинаю нервничать.
— Ну, чего? Где твой капитан?
Я и не знаю вовсе, что ответить на это и думаю уже, что бы сказать в оправдание, как вдруг замечаю. И улыбаюсь.
— Да как хоть его зовут-то? – не унимался Александр.
— Не его, а её – говорю, — оглянись, Сашка. – он посмотрел назад. – Вот, пожалуйста. Федоринина Анна Николаевна. Капитан медицинской службы.
А ей было девяносто шесть лет. На лице её осталось застывшее детство, разрезанное медицинскими ножницами. И та же живая улыбка, только немного беззубая. И те же блестящие глаза, только в два слоя. Снаружи, в первом, икрятся забетонированные слёзы, а внутри петляет надежда.
— С Новым годом, Анна Николаевна, — Сашка протянул ей большой шоколадно-банановый торт, а я подала стакан чая в 300 миллилитров.Ну точно та улыбка, а может уже и слёзы!
Мимо нас стрелой пронёсся автобус.
— Так это ж наш, — закричал Сашка.
— Ну, беги, беги, останавливай. – говорю я ему.
И он побежал, да и мы побежали за ним, как могли, стараясь не перевернуть стакан с чаем. В конце концов, наш транспорт был успешно отловлен, мы забрались внутрь.
Автобус был полностью пустой. Кроме нас троих и водителя, там не было ни души. Все окна заледенели и обрисовались природными узорами. Сашка дыхнул на стекло со всей мощи и рукавом куртки протёр на поле для обзора.
«Лёёгкий шкоольный ваааальс
Тооже быыыл у нааас.
Ууу негоо судьбааа былааа такааа-а-а-я…» — это уже пел не мой телефон, а сама Анна Николаевна. И голос сохранился, ну надо же! А почему бы и нет? Всё равно всё пусто, а хоть бы и не было пусто, так и пускай.
«Помнюю, как сейчаааас, нааш десяятыый клааааасс
Заааакружилааа вьюююгаа фронтовааа-а-а-я…» — это пели мы вместе, то есть я и Федоринина. А Сашка смотрел на нас и качал головой в ритм вальса.
— Подождите, — что-то вдруг выскочило в моей памяти, — чего Вы не брали трубку?
Она не ответила. Только кивнула мне на окно и улыбнулась. Просвет, сделанный Сашей, уже успел снова порядочно затуманиться, да ещё был вечер, темно. Это затрудняло видимость. И всё же удалось мне разглядеть, как мы промчались (впрочем, может, и не совсем промчались, мне даже показалось, что автобус слегка затормозил) мимо памятника. Памятник девушке совсем молодой, военной медсестре был памятник. Удивительно аккуратно он был вылеплен. И была на ней военная форма по фигуре, и пилотка, и даже какие-то награды и причёска, а поверх была телогреечка, слегка накинутая, которую она придерживала на себе только одной рукой. Холодно, наверное, ей так стоять декабрьским вечером. И вся она была изящно сделана: и нос, и руки, и губы, и всё, всё, всё. И Анна Николаевна смеялась, вспоминая себя в этой безразмерной фуфайке, в которой ни то, что талии не было видно, а еле руки выглядывали из рукавов.
Было много людей вокруг скульптурной леди. И все были женщины. «Так вот оно что. Сегодня, значит, памятная встреча была». Мне не разглядеть уже их лиц. Всё стекло занавесилось новой ледяной коркой, но вижу, что много, и нет этой реки конца, и неизвестно, где обретает исток свой. А в ногах медсестры, вместо цветов, лежали бинты. Десятки бинтов.
«Помнюю, как сейчаааас, нааш десяятыый клааааасс
Заааакружилааа вьюююгаа фронтовааа-а-а-я…» — ещё раз протянула капитан медицинской службы. Уже для них, для всех, кто когда-то кружился с ней в этом бешеном изнурительном вальсе, кто сейчас носил бинты к памятнику. С неба во всю сыпал снег, забирая себе всё пространство. Снег был белый-белый, а самое главное – бинты тоже были белоснежные. А разве такое бывает?
***
И кто мне скажет, сколько их было таких? С автоматом наперевес и с переброшенной через плечо сумкой, на которой последней каплей надежды был изображён красный крест. Молодых и бушующих, которые в считанные дни старели на десятилетия, которые умели подбадривать, сами пребывая в отчаянии и панической атаке. Тех, которые улыбались сквозь слёзы и синяки под глазами, ночами дежуря в палатах. Тех самых, которые умудрялись как-то вытаскивать полумёртвых солдат с того света с помощью восьми пачек бинтов, одной упаковки ваты и ножниц и доставлять их живыми в госпиталь. И Бог знает, как они это делали, и только лишь они сами ведают и могут понять, почему.
