День матери в России

Автор: Зуева Светлана Вячеславовна
преподаватель
Пензенский колледж информационных и промышленных технологий, г. Пенза.

Свидетельство о публикации в электронном СМИ: СТ № 13568

Жанровая природа юношеского произведения М. Ю. Лермонтова «Вадим».

Жанровая природа юношеского произведения М. Ю. Лермонтова «Вадим».

Лермонтов начал писать «Вадима» как исторический роман в духе Марлинского, В. Скотта и Гюго, скорее, как поэму в прозе. Стиль романа тесно связан со стилем юношеских поэм и носит на себе отпечаток стиховых оборотов. Есть прямые цитаты из лирики и из поэм. Образ Вадима связан с «мстителями», действующими в юношеских поэмах, — в том числе и с «Демоном». Сюжет «Исповеди» (поэма 1830 года, из которой выросли потом «Боярин Орша» и «Мцыри») использован здесь в виде рассказа о пребывании Вадима в монастыре (глава VIII). В основу романа положена поэтика «неистовой» школы, господствовавшей в это время во Франции. Вадим Лермонтова — демоническая натура, совмещающая в себе величайшее зло с величайшим добром: «два конца незримой цепи, которые сходятся, удаляясь друг от друга».

Лисенкова Н. А. в статье «Влияние романтической мотивировки на формирование жанровой структуры исторического романа Лермонтова «Вадим» отмечает: «Трагическая настроенность и мятежное неприятие действительности пронизывают раннее творчество Лермонтова, окрашивают его заметки и переписку».

Лирический герой его поэзии − могучая демоническая личность, отчужденная не только от земли и людей, но и от небес, и от бога. Мотивы хаоса, всеобщего разрушения, кровавого возмездия почти апокалиптически звучат в таких его стихотворениях, как «Предсказание», «10 июля», «Мой демон», в первых вариантах поэмы «Демон». Однако упоение разрушительным демоническим отрицанием у поэта все более соединяется с сознанием его бесплодности и даже преступности. Отсюда — мучительный разлад лирического героя с самим собой, ужас раздвоения и душевного раскола.

О глубине и болезненности разлада девятнадцатилетнего поэта с миром и самим собой свидетельствует его переписка. В частности, исключительный интерес в данном случае представляет его письмо к М. А. Лопухиной от 28 августа 1832 года, где упоминается о замысле романа, долженствовавшем воплотить чувствования автора: «…мой роман становится произведением, полным отчаяния, я рылся в своей душе, чтобы извлечь из нее все, что способно обратиться в ненависть, — и в беспорядке излил все это на бумагу; читая его, вы бы пожалели меня!»

Романтическое бунтарство, стремление поэтически «излить душу» заставляют поэта обратиться к образам и событиям, созвучным его настроениям, избрать жанровую форму, способную воплотить эти настроения.

Как известно, русская романтическая проза 20—30-х годов XIX века развивалась под сильнейшим влиянием романтической лирики и особенно -поэмы. Эта зависимость со всей очевидностью выступает и в юношеском романе Лермонтова. Не случайно свидетельство самого поэта о том, что роман «Вадим» он первоначально замышлял как прозаический вариант поэмы «Демон». К началу работы над романом уже существовали три редакции «Демона», относящиеся к 1830 и 1831 годам. В конце 1831 года поэт замышляет попытку создать еще одну − четвертую − редакцию. Написав 56 стихов нового варианта, он, однако, приостанавливает работу и делает в рукописи следующую запись: «Я хотел писать эту поэму в стихах; но нет − в прозе лучше». Этот замысел не осуществился, но на его основе возникает совершенно новое произведение − роман, в главном герое которого нашли воплощение черты демонического характера, а в художественной структуре − особенности традиционной байронической поэмы. Близость к поэме байронического типа сказывается в трактовке и положении главного героя, в звучании могучего протестующего начала, в особенностях авторской позиции, в предельной экспрессивности стиля, в доминировании элегического начала» [Лисенкова 1983: 38-39].

Эйхенбаум пишет, что в романе «чистого повествования нет – оно заменяется эмоционально-риторическим комментарием в стиле поэм» [Цит. по: Виноградов 1990: 185].

Существенную роль в обсуждении проблемы жанра романа сыграла работа И. П. Щеблыкина «Об историческом колорите в романе М. Ю. Лермонтова «Вадим»: «Юношеский роман Лермонтова «Вадим», отразивший события пугачевского восстания с небывалой в русской прозе политической остротой, принадлежит к числу наиболее дискуссионных произведений поэта. Неизвестны причины, в силу которых Лермонтов прекратил работу над романом, не окончив его. Большой противоречивостью отличаются суждения о жанровой природе этого произведения.

Еще в 1914 году С. Родзевич писал о том, что именовать лермонтовский роман историческим «вряд ли возможно», так как в нем нет «элементов, которые характеризуют исторический роман В. Скотта и его учеников», а «колорит эпохи и места действия намечен поверхностными мазками» [Цит. по: Щеблыкин 1974: 101].

В 1924 году Б. Эйхенбаум, по-новому определяя характер всего творчества Лермонтова, в суждениях о «Вадиме» повторил старые доводы: «…роман этот… нельзя назвать историческим в строгом смысле этого слова», потому что «в нем нет никаких исторических лиц и собственно исторических событий» [Цит. по: Щеблыкин 1974: 101].

Столь категорическое отрицание собственно исторической линии в романе «Вадим» явно противоречило его содержанию и, конечно же, искажало облик поэта, впервые обратившегося в жанре романа к такой трудной и важной теме, какой был тема пугачевского восстания. Однако лишь в 1947 г. появилось исследование, глубоко и доказательно раскрывшее тему народного восстания как главную в «Вадиме», разработка которой вплотную подводила поэта к реализму, к осознанию вековых противоречий между бедностью и богатством, угнетенными и угнетателями. Мы имеем в виду работу Н. К. Пиксанова «Крестьянское восстание в «Вадиме» Лермонтова.

Доводы Н. К. Пиксанова были поддержаны и закреплены многими советскими исследователями. В частности, С. М. Петров справедливо писал о том, что «Вадиму» свойственна «общая историческая верность художественного отражения», что «сущность социального исторического конфликта всей крепостнической действительности глубоко раскрыта в романе» [Цит. по: Щеблыкин 1974: 102]. Точка зрения на роман «Вадим» как произведение с преимущественными признаками исторического романа, отличающегося оригинальностью и смелостью в освещении острой политической темы, возобладала в нашем литературоведении.

И все-таки вопрос о жанровом своеобразии «Вадима» как исторического романа еще нельзя считать окончательно решенным.

Дело в том, что почти все писавшие о «Вадиме» строили свои доказательства в пользу принадлежности романа к разряду исторических, как правило, на выявлении явных или скрытых связей эпизодов романа с подлинными событиями пугачевского восстания, с «реалиями» XVIII века. Такая работа, конечно, нужна, с нее, собственно, и должно устанавливать жанровую разновидность произведения. Однако абсолютизация «реалий» как якобы доминирующего признака исторического романа, а тем более скрупулезная «дешифровка» сложной фактуры художественного повествования путем прямого соотнесения ее с тем или иным «местным» материалом может приводить к разочаровывающим результатам и даже приглушению жанровой оригинальности произведения. Именно такое ощущение порою создается, когда читаешь в целом ценную статью И. Андроникова об исторических источниках романа «Вадим».

Справедливо полемизируя с теми, кто считает, что колорит эпохи и места действия «намечен» в «Вадиме» поверхностными мазками, Андроников характеризует ряд фактов и событий, связанных с пензенской землей, которые получили или могли получить отражение в романе Лермонтова. Сами по себе, собранные воедино, эти факты интересны, и, разумеется, отвергают мысль о беспредметности исторического бытописания в «Вадиме». Но соотнесены эти факты с текстом романа местами слишком прямолинейно, вследствие чего возникает впечатление, будто достоинства «Вадима» как исторического романа состоят прежде всего в отражении (едва ли не буквальном) тех самых эпизодов, которые имели место в Пензенской губернии в период пугачевского восстания и тех реально-бытовых аксессуаров, которые окружали Лермонтова с детских лет. Получается таким образом, что перед нами не роман с объемными контурами исторической эпохи, а, так сказать, хроникально-натуралистический очерк событий и примет одной местности.

Нисколько не отрицая значения тех или иных «реалий» в формировании замысла исторического повествования, полагаю, что мерить глубину историзма количеством отраженных фактов в историческом произведении можно только до известной степени и притом в обязательной связи с творческим методом и идеологической позицией художника, чего, к сожалению, нет в статье Андроникова. Вообще касаясь вопроса об историческом колорите в жанре исторического романа, нужно сказать, что выражение его весьма многообразно, многослойно, он не сводим только к отражению событий, имевших место в самой действительности. Что касается романа «Вадим», то нужно иметь в виду, что Лермонтов писал новаторское произведение, исходной точкой которого было преодоление существовавших в те годы канонов исторического повествования. Этой стороне дела в нашем литературоведении, к сожалению, не придавалось должного внимания.

Следует вдуматься в смысл записи, сделанной Лермонтовым в 1830 году: «Наша литература так бедна, что я из нее ничего не могу заимствовать» [Цит. по: Щеблыкин 1974: 104]. Это сказано, конечно, не только о поэзии, но и о прозе (может быть, больше о прозе, чем о поэзии). Отрицательное отношение к русской массовой литературной продукции у Лермонтова не изменилось и к началу работы над «Вадимом» (1833—1834).

Что же представляла собою русская историческая проза в этот период?

Тогда не было еще ни «Капитанской дочки» Пушкина, ни «Тараса Бульбы» Гоголя, ни «Ледяного дома» Лажечникова. «Разманенные», как писал Белинский, успехом «Юрия Милославского» Загоскина, не наследуя, однако, его теплоты и живости, огромное количество бездарных писателей ринулось к исторической теме, создавая скороспелые поделки, отмеченные печатью грубого, аляповатого историзма. Таковы романы Ф. Булгарина «Димитрий Самозванец» (1830), «Мазепа» (1833—34), П. Голоты «Иван Мазепа» (1832), «Наливайко, или времена бедствий Малороссии» (1833), П. Свиньина «Шемякин суд» (1832), «Ермак, или покорение Сибири» (1834), К. Масальского «Стрельцы» (1832), «Регенство Бирона» (1834), Р. Зотова «Леонид, или некоторые черты из жизни Наполеона» (1832), «Таинственный монах» (1834), А. Поспелова «Матюша Веревкин, бунтовщик и самозванец» (1834), «Аннушка, водорацкая сирота, дочь боярская, роман из начала XVII столетия» (1832), «Малюта Скуратов» − соч. М. В. (1833), сочинения И. Глухарева, Н. Фомина, В. Эртеля, А. Орлова и т. д.

В романах этого типа (булгаринская школа) как раз и наблюдалось примитивно-прямолинейное обращение к «истории», обилие натуралистических картин, «реалий», во всем «сходственных» с «правдой» истории, мелочная, дотошная детализация старинного быта с огромным количеством подстрочных пояснений и комментариев к «событиям» прошлых лет. Это была та самая доскональность, которая на поверку оказывалась хуже всякой лжи.

Трудно предположить, чтобы Лермонтов не знал хотя бы части из перечисленных произведений. Но если это так, то принять «поэтику» названных романов (она возникала на откровенной и безудержной профанации стиля В. Скотта) Лермонтов, конечно, не мог. «Историзм» романов булгаринской школы ему претил в неменьшей степени, чем Пушкину и Гоголю. Обратившись к большой политической теме пугачевского восстания, Лермонтов должен был идти другим путем, сознательно оставляя в стороне избитые приемы изображения исторических «реалий».

Лермонтов был «скупее» Пушкина на бытовые и исторические детали, замечает А. Докусов, автор ценного исследования о «Вадиме» [Цит. по: Щеблыкин 1974: 105]. Это верно, но дело в том, что «скупость»» эта была едва ли не заданной и, несомненно, полемической по отношению к романам булгаринской школы, а также массе французских бездарных подражателей В. Скотту, о которой не без иронии писал Пушкин в рецензии на «Юрия Милославского» Загоскина. Лермонтов в числе первых предпринял в нашей литературе попытку создания исторического романа без натуралистической детализации исторического материала. Он сосредоточивает внимание не на частных, конкретно-бытовых моментах исторической эпохи (время пугачевского восстания), а на ее главных, ведущих социально-политических тенденциях, философски постигая причину и самое направление пугачевского движения, как движения масс, инстинктивно ощутивших несправедливость существующего миропорядка. Метод, которым пользовался Лермонтов (взаимопроникновение романтизма и реализма), позволял абстрагироваться от реально происходивших исторических событий, выдвигая на первый план идею-чувство, идею возмездия. Поэтому искать фактического, буквального отражения событий пугачевского восстания в романе Лермонтова и на этом по преимуществу основывать тезис о принадлежности «Вадима» к историческому роману — значит игнорировать замысел поэта, стремившегося сознательно миновать картонные «декорации», бывшие в большом ходу у писателей дидактического направления, с их мнимой «реальностью», претензией на отражение «действительных событий прошлого».

Исторический колорит в романе Лермонтова надо улавливать не в копировании внешних примет эпохи, а в постижении ее духа, т. е. в характере изображаемых социально-общественных отношений, в оценке исторической роли действующих социальных групп, в показе потенциальных и сложившихся уже возможностей каждой из действующих в романе группировок, в верно найденном, наконец, ракурсе изображения, при котором бы историческое прошлое находилось в живой взаимосвязи с современностью. Во всем этом Лермонтов, несомненно, достиг значительного результата, хотя и понятна некоторая непоследовательность (или, лучше сказать, художественная неравноценность) отдельных повествовательных линий романа, выписанных юношескою рукою.

Лермонтов, как, пожалуй, никто из его современников, глубоко ощутил подлинные истоки, причины всякого народного восстания, в том числе и пугачевского. И ему не нужно было считать бушевание народной мести в конце XVIII века как бы «злом», которое нуждается в оправдании с точки зрения «общепринятых» понятий о человеческой «доброте» и гуманизме. Такой явно отвлеченный подход к явлениям общественной жизни Лермонтову был чужд и в раннюю пору творчества. Что касается исторической (и лишь в этом смысле понимаемой затем как нравственной) правоты народного «неистовства» в период пугачевского восстания, то Лермонтов точно и глубоко объяснил ее в следующих строчках своего романа: «Умы предчувствовали переворот и волновались: каждая старинная и новая жестокость господина была записана его рабами в книгу мщения, и только кровь (его) могла смыть эти постыдные летописи. Люди, когда страдают, обыкновенно покорны; но если раз им удалось сбросить ношу свою, то ягненок превращается в тигра: притесненный делается притеснителем и платит сторицею — и тогда горе побежденным!.. В 18 столетии дворянство, потеряв уже прежнюю неограниченную власть свою и способы ее поддерживать, — не умело переменить поведения: вот одна из тайных причин, породивших пугачевский год!» Более проницательную и зрелую характеристику противоречий в эпоху Пугачева, как и самих общественно-экономических причин, порождающих эти противоречия, мы не найдем во всей русской литературе (имеется в виду историческая проза) первой половины XIX века.

Таким образом, перед нами роман особого качества, быть может, так и не реализованного до конца в своих возможностях русской литературой XIX века, когда исторический колорит всего менее нуждается в прямом «сведении» своих компонентов к отдельным «реалиям», фактам изображаемой эпохи. Ощущение «времени», исторической правды повествования возникает на восприятии общей тональности исторических красок изображения, на уяснении логики авторских суждений и отдельных эпизодов, созданных при помощи вымысла, но заключающих в себе большую степень сгущения, концентрации типических явлений исторического процесса. Поэтика «Вадима», устремленная к «концентрации» явлений, в идейном плане оказалась намного результативнее и выше господствовавших в 30 годы XIX века шаблонов хроникально-«точного» исторического повествования. В этом состояла одна из особенностей лермонтовского воплощения так называемого исторического колорита, что делало в свою очередь роман Лермонтова необычайным и даже «слабым» с точки зрения традиционных представлений о специфике исторического романа» [Щеблыкин 1974: 101-110].

Нельзя забывать, что «Вадим» написан Лермонтовым-юношей. Роман еще далек от четкого, ясного, экономного рисунка последующих произведений Лермонтова. В наше время этот первый и еще «несовершенный опыт Лермонтова в прозе» получил классификацию романа и краткое название «Вадим».

Точка зрения на неоконченный роман «Вадим» как произведение с преимущественными признаками исторического романа, отличающегося оригинальностью и смелостью в освещении острой политической темы, возобладала в нашем литературоведении. И все-таки вопрос о жанровом своеобразии «Вадима» как исторического романа еще нельзя считать окончательно решенным.

Жанровая природа юношеского произведения М. Ю. Лермонтова «Вадим».

Следите за новостями в соцсетях

Вконтакте MAX Телеграм Одноклассники

А также подписывайтесь на канал Научно-образовательный вестник «Pedproject.Moscow» в MAX