Методические указания для подготовки к семинарскому занятию по теме: «Отражение ролевой теории личности в произведениях художественной литературы»

автор: Панов Олег Александрович

преподаватель ОГБПОУ «Ивановский промышленно-экономический колледж»

Методические указания для подготовки к семинарскому занятию по теме: «Отражение ролевой теории личности в произведениях художественной литературы»

Департамент образования Ивановской области

Областное государственное бюджетное профессиональное образовательное учреждение

«Ивановский промышленно-экономический колледж»

Методические указания для подготовки

к семинарскому занятию

по теме: «Отражение ролевой теории личности

в произведениях художественной литературы»

2021 год

 

Методические указания по проведению семинарских занятий и самостоятельных работ для студентов всех групп изучающих учебную дисциплину «Психология»

 

 

 

Организация – разработчик:

ОГБПОУ «Ивановский промышленно – экономический колледж»

 

 

Разработчик: преподаватель Панов О.А.

 

 

Одобрено на заседании ЦМК Экономических и социальных дисциплин 

 

Председатель ЦМК: Гадомская Т.М.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Данная методические указания предназначены для студентов, изучающих психологию, как «социальную», так и «психологию общения». Указания предназначены как для самостоятельной работы обучающихся, так и для выполнения практических заданий и семинаров. Одной из главных задач методических указаний является с одной стороны изучение «ролевой парадигмы в поведении личности» (на данный момент наиболее изучаемой в современной психологии), а с другой осуществить межпредметные связи различных дисциплин, в частности, психологии, литературы и философии. Указания имеют так же цель привлечь современную не читающую молодёжь к чтению художественной литературы, а также к изучению академических учебных дисциплин.

   

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

Психология и художественная литература, что может объединять эти две, казалось бы, совершенно разные дисциплины?

Однако тот, кто много читает и достаточно хорошо разбирается в художественной литературе, может отметить тот факт, что художественные образы героев романов, повестей, новелл и пьес обладают сложными характерами, темпераментами, различными умственными способностями, занимают или стремятся занять разные позиции в той или иной социальной группе, вступают в разнообразные отношения друг с другом и очень часто становятся или примерами для подражания, или, напротив, становятся антигероями.

Чтобы создать увлекательное произведение, автору необходимо очень хорошо разбираться во многих проблемах, в том числе и вопросах психологии. Недаром литературу часто называют «зеркалом жизни».

Часто отмечалось, что литераторы дают более убедительное описание человеческой жизни, чем психологи. Ученые нередко оказываются бессильны понять то, что делает людей человечными. Даже в самых лучших из их работ, кажется, чего-то не хватает. Писателей же интересует, прежде всего, любовь, дружба, страсть, героизм, ненависть, жажда отмщения, ревность и другие чувства. Литераторы сосредотачивают внимание на описании эффективных связей, устанавливающихся между характерами, их развитие и трансформации, а также радостей, печали и острых конфликтов, которые возникают между людьми. Хотя эти явления, бесспорно, являются центральной частью жизненной драмы, до последнего времени психологи уклонялись от их изучения.

Что касается психологии — то это наука, которая изучает закономерности развития и функционирования психики как особой формы жизнедеятельности.

Психология делится на несколько отраслей и большинство из них изучают личность. Личностью интересуются и литераторы. Поэтому одним из ключевых понятий, которые объединяет эти две дисциплины, является «личность». Но понятие «личность» очень многообразное и сложное, так как в него входят очень многие структурные компоненты такие как: сознание, самосознание, мировоззрение, ценностная ориентация, темперамент, характер и многое другое.

Сложность понятия «личность» отразил И.С. Кон: «С одной стороны, она обозначает конкретного индивида (лицо) как субъекта деятельности, в единстве его индивидуальности свойств (единичное), и его социальных ролей (общее). С другой стороны, личность понимается как социальное свойство индивида, как совокупность интегрированных в нем социально значимых черт, образовавшихся в процессе прямого и косвенного взаимодействия данного лица с другими людьми и делающих его, в свою очередь, субъектом труда, познания и общения» [12 с.7].

Практически во всех определениях личности отмечается ее связь с обществом, культурой, исторической эпохой. Как пишет американский социальный психолог Т. Шибутани: «Сравнительное изучение культур обнаруживает существенные различия в человеческом поведении, и это приводит некоторых антропологов к выводу, что не существует такой вещи как человеческая природа. И все же в поведении самых эзотерических групп можно найти много знакомого — манера лелеять своих детей, мужчины гордятся своими достижениями, братьев преследует чувство вины, если ради какого — то выигрыша они вступают в конкуренцию. Странные обычаи оказываются масками, и выясняется, что во многих отношениях все люди похожи независимо от их культурного наследия» [24 с.330].

Таким образом, Шибутани считает, что общим объединяющим всех людей являются общие психические реакции, а культура и исторические эпохи накладывают лишь определенный отпечаток на эти связи. И далее он же отмечает: «Даже при беглом взгляде на фольклор и мировую литературу обнаруживается значительное сходство сюжетов, несмотря на различие языков, обычаев и обстановки. Переживания индивидов, хотя и бесконечно различных, часто дублирующихся. Действия происходят в ситуациях, хорошо понятных большинству людей… Ясно, что поскольку подобные события случаются повсюду, такие новеллы могут быть переведены с одного языка на другой и оставаться понятными. Классики одной культуры обычно находят читателей в другой. Бальзак, Достоевский, Паскаль, Ларошфуко, Шекспир повсюду ценятся за великую «правду», которую они открыли» [24 с.334].

Таким образом, можно отметить тот факт, что психология и художественная литература идут как бы рука об руку, дополняя друг друга и ставя друг перед другом проблемы, которые затем сообща решают. Особенно их роднит все, что касается проблем «личности». Более того, можно отметить тот факт, что литература возникла значительно раньше психологической науки и именно в ней были поставлены и частично решены многие проблемы, которыми занимается психология в наше время.

Как отмечает отечественный психолог А.Г. Маклаков «…проведение теоретических исследований в области «психологии личности» началось очень давно, и они имеют свою историю. По крайней мере, можно выделить три периода развития психологии личности: философско-литературный, клинический и экспериментальный» [16 с. 490].

Философско-литературный период был самым продолжительным — с глубокой древности до начала XX века. Но следует отметить, что связь психологии и художественной литературы продолжает сохраняться и будет существовать всегда.

Целью данной работы является рассмотрение отражения в художественной литературе «ролевой теории личности». «Ролевая теория личности» относится к числу интеракционистских направлений в психологии личности; эта теория возникла в начале 30-х годов XX века. В первой главе данной работы автором будут рассмотрены основные положения «ролевой теории», ее истоки, а также основные понятия, статус и роль.

Мысль о том, что все люди в своей жизни подобны актерам на сцене, высказывалась в глубокой древности в философии и художественной литературе.

Как пишет Н.Д. Левитов «…истоки ролевого поведения надо искать в древности, поскольку термин «persona» не латинский, а заимствованный римлянами у этрусков (народе, жившем гораздо раньше на территории Аппенинского полуострова)…» [13 с. 150].

Слово «личность» в западных — английском, французском, немецком — языках первоначально означало маску в древнегреческом театре, которую надевал актер, исполняя роль. Этот же смысл содержится и в русском слове, от которого образовано слово «личность» — «личина». По словарю В.Даля, значение слова «личина» — «накладная рожа, харя, маска… Ложный притворный вид, лукавое притворство» [20 с. 286].

В русской традиции личина (маска) носила отрицательный характер, считалось, что маска честным людям не нужна. Ее могут носить лихие люди — разбойники, самозванцы. В России было выражение «сорвать личину» т.е. разоблачить лицемера, самозванца или преступника.

Итак, в литературе и философии проблема играния ролей была поднята значительно раньше, чем в психологии и социологии. Римский философ — стоик Эпиктет, живший в 1-2 веке н.э. писал: «Не забудь — ты актер и играешь в пьесе роль, назначенную автором. Коротка пьеса — коротка и роль, длина — длина и она. Даст он тебе роль нищего, — старайся вернее создать его тип, как и тип калеки, высшего правительственного лица или частного человека» [17 с. 302].

Некоторые элементы ролевого поведения содержатся и у других античных авторов. Но особо большой вклад в развитие понятия «Играние ролей» внес У. Шекспир; в комедии «Как вам это понравится?» он устами одного из героев, которого зовут Жак, говорит: «Весь мир — театр. В нем женщины, мужчины — все актеры. У них свои есть выходы, уходы, и каждый не одну играет роль. Семь действий в пьесе той. Сперва младенец, блюющий с ревом на руках у мамки… Потом — плаксивый школьник с книжной сумкой, умыт по глянцу, нехотя улиткой, ползущей в школу, а затем — любовник, вздыхающий как печь, с балладой грустной, в честь бровок милой. А затем солдат, ревнивый к чести забияка в ссоре…Затем — судья … Пословиц мудрых и примеров кладезь, так он играет роль. Ну а последний акт, конец всей этой странной, сложной пьесы. Второе детство полузабытье, без глаз, без чувств, без вкуса, без всего [с. 56]

Большинство психологов, занимающихся теорией ролей, берут эти слова У. Шекспира эпиграфом к своим научным трудам.

Во второй главе работы автор рассмотрит отражение ролевой теории личности в художественной литературе, эта глава является ключевой.

Как пишет И.С. Кон: «Эволюция новоевропейского канона личности хорошо просматривается сквозь призму истории романа, которая имеет несколько этапов …

В романе воспитания (XVIII — начало XIX в.) впервые прослеживается становление личности героя. Внешнее описание дополняется внутренним, подготавливая тем самым психологический роман XIX в.

Для психологического романа существование автономной и самостоятельной личности — аксиома. Реализм XIX в. апеллирует прежде всего к историческому и социальному объяснению человека (разумеется, художественными средствами), что соответствует общей идее детерминизма. Но как быть с несовпадением поступков и мотивов, когда благодарный поступок совершается из низменных побуждений или наоборот? Объектом художественного исследования становится уже не деяние, а деятель, психологическая индивидуальность, для которой важнее та ситуация, в которой она проявляется. На передний план выдвигается субъективное начало, а сам субъект предстает уже не как монолитный и, следовательно, бесструктурный, а как сложный и многозначный, и многомерный.

При этом возникает много новых проблем: как варьируется поведение личности в зависимости от изменяющихся обстоятельств, каковы внутренние закономерности ее собственного развития, как сам герой воспринимает и оценивает себя»? [7 с. 136-137]

При написании работы автор использовал труды отечественных и зарубежных психологов и социологов: Андреевой Г.М., Андриенко Е.В., Зейгарник Б.В., Коломинского Я.Л., Кона И.С., Левитова Н.Д., Леонтьева Д.А, Леонтьева А.Н., Маклакова А.Г., Свенцицкий А.Л., Петровского А.В., Шпалинского В.В., Филатовой О.Г., а также Парсонса Т., Шибутани Т. А также автор анализировал произведения художественной литературы Гоголя Н.В., Салтыкова-Щедрина М.Е., Чехова А.П., а также Камю А., Пиранделло Л., Гессе Г., Фриша М., Шекспира У. и др.

 

Глава 1. «Ролевая теория» личности

в трудах психологов (истоки, основные положения и понятия)

С момента рождения и на протяжении всей жизни человек контактирует с окружающими людьми, включаясь в различные виды деятельности. В ходе этой деятельности человек выполняет большое количество самых разнообразных функций в зависимости от того, каковы его позиция, статус, отношения с другими людьми. В системе общественных отношений социальные функции постоянно меняются, однако определенная мера их устойчивости в жизнедеятельности каждого отдельного человека, безусловно, существует. Как пишет социальный психолог О.Г. Филатова: «Новые шаблоны поведения развиваются, когда человек, например, мигрирует в другую страну, переходит на новую работу, вступает в религиозную секту, уходит из дома, женится, разводится т.д. На каждой новой стадии в действие вступают определенные социальные институты: семья, группы сверстников, школа, средства массовой коммуникации, трудовые коллективы, различные ассоциации и т.д. [22 с. 50]. Например, после рождения ребенка супруги приобретают новую социальную функцию — «родители» (эта функция способна изменить весь жизненный уклад супругов «автор»), которая сохраняется на протяжении всей жизни. Эта функция является уникальной для них, но не для общественных представлений (для них она является новой на субъективном уровне).

Таким образом, многие социальные функции существуют на двух уровнях — на уровне индивидуального восприятия и практического воплощения в собственном социальном опыте жизни индивида и на уровне общественных представлений.

Эти два уровня реализации социальных функций обусловлены двумя основными типами общественных отношений, получивших названия формальных (конвенциальных) и неформальных (межличностных) [3 с. 100].

Формальные отношения реализуются общественным положением и статусом человека, а также законодательством, культурой и традициями. Неформальные отношения регулируются чувствами, которые участники взаимодействия испытывают друг к другу.

Различные социальные функции имеют многообразные способы воплощения. Для обозначения обобщенных способов выполнения социальных функций человека в начале 30-х годов XX в. было предложено понятие социальной роли, с которого берут свое начало современные «ролевые теории личности».

Как пишет Г.М. Андреева «…анализ социальной роли имеет большое значение для понимания социального поведения личности. Поэтому данная проблема привлекала внимание многих исследователей» [2 с. 194].

Современные «ролевые теории» берут свое начало с социологических и социально-психологических концепций У. Джеймса, Дж. Дьюи, Дж. Г. Мида, Ч. Кули, Р. Линтона и многих других.

Как отмечают отечественные психологи Г.М. Андреева, Н.Н. Богомолова, А.А. Петровская, ролевые теории личности следует называть интеракционистскими, так как их понятийный аппарат был взят из социологических и социально-психологических концепций. Происхождение «ролевой теории» личности связано с борьбой против «бихевиоризма». Как пишет отечественный психолог Б.В. Зейгарник: «И Мид и Кун — начали свою деятельность с того, что восстали против «бихевиоризма», провозгласив, что категория действия включает в себя, в само свое строение социологический момент. Человек действует определенным образом не только потому, что он отвечает на какой-то стимул, а потому, что он является членом какой-то социальной группы. Поведение человека и в жизни, и в эксперименте является не только от его отношения к экспериментатору, к полю, к группе: оно производно от вселенной вещей, в которые включается сам экспериментатор и его действия» [4 с. 58]. И примерно тоже самое утверждает один из последователей интеракционизма американский социальных психолог Т. Шибутани: — «Интеракционистский подход характеризуется убеждением, что человеческая природа и социальный порядок являются продуктами коммуникации. Поведение не может рассматриваться только как ответ на стимулы среды, или как выражение внутренних органических потребностей, или как проявление культурных шаблонов…» [24 с. 27].

Так как истоки «ролевых теорий» и сами теории относятся к интеракционизму — рассмотрим основные его положения.

Основателем интеракционистской теории принято считать Джорджа Герберта Мида американского социолога и социального психолога. Вслед за У. Джеймсом и Дж. Дьюи он выражал идеи прагматизма, подчеркивая, что сознание имеет инструментальную природу, т.е. является средством приспособления индивида к среде. И полагал, что человеческое «Я» изначально социально и формируется в ходе взаимодействия. Решающее значение при этом принадлежит овладению системой символов и принятию на себя роли другого (что достигается ребенком во время игры).

В интеракционистской концепции присущи психологизация общественных отношений, которая сводится, как уже говорилось выше к непосредственной межличностной коммуникации. Личность в интеракционизме рассматривается как специфическая функциональная единица — структура, в которой содержатся компоненты, обеспечивающие ее активность и контроль над собственным поведением в соответствии с социальными нормами, ролями и социальными установками партнеров по взаимодействию. Точно также в интеракционизме рассматривается и социальная группа — «…она является тоже функциональной единицей» [17 с. 306]. Как отмечает Т. Парсонс: — «Личность и социальная система весьма тесно между собой связаны, но в то же время отнюдь не идентичны и не объяснимы одна через другую социальная система не есть множество личностей», [19 с. 442].

Личность берется в эпицентре повседневных забот и волнений, определяющих ее поведение. Это же подтверждает и Т. Шибутани: «Личность и социальную группу лучше всего рассматривать как отдельные функциональные единицы. Смерть одного человека не приводит (Я бы добавил, как правило) к обязательному разрушению социального шаблона, так же как дезинтеграция группы не означает обязательной смерти ее участников.

Социальная группа — это система скоординированных действий, аспекты которой образуются вкладам разных людей; и каждый человек есть отдельная система, содержащая различные значения, которые образуют его личность. Все люди живут в ассоциациях с другими людьми, действуя и реагируя один на другого, но в некоторых отношениях человек остается самим собой…» [24 с. 241]. И это положение действительно находит свое отражение как в художественной литературе (что будет показано во 2-ой главе), так и в реальной жизни. Например, я являюсь представителем социально-экономических дисциплин в колледже, студентом социолого-психологического факультета ИвГУ, у меня есть круг друзей, семья. Каждую из названных групп (кроме, разве что семьи) можно рассматривать отдельно и наличие или отсутствие меня в этих группах не меняет их сути. В тоже время Я сам по себе являюсь определенной функциональной единицей. У меня есть знания, интересы, профессиональные умения, а также жизненные принципы.

Таким образом, человек-личность и социальная группа — это две разные функциональные единицы, которые, тем не менее, связаны друг с другом.

Эта взаимосвязь особенно четко прослеживается в теории социализации.

По мнению Ч. Кули, человек строит свое «Я», основываясь на реакциях других людей, с которыми вступает в контакт. «Стержень личности — это результат социального взаимодействия, в ходе которого индивид обучился смотреть на себя как на объект, глазами других людей». Человек имеет столько «социальных Я», сколько существует лиц и групп, о мнении которых он заботится. Решающая роль в социализации индивида отводится первичным группам — семье, друзьям, соседям, с которыми складываются неформальные доверительные отношения» [22 с. 52]. Человеческое «Я» открывается через реакции других, получило известность как «Зеркальное Я» по Чарльзу Кули.

По мнению сторонников теории зеркального «Я» другие люди — это те зеркала, в которых формируется образ человека.

«Я» включает: 1. Представление о том, каким я кажусь другому человеку. 2. Представление о том, как этот другой оценивает мой образ; 3. Вытекающее из этого специфическое «чувство» гордости или унижения (самоуважение).

Дополняющей и развивающей теорию зеркального «Я» стала концепция «обобщенного другого» (Дж. Мида). «Обобщенный другой» обозначает у Мида анонимных «людей», «народ», «общество», как абстрактное лицо, сеть институтов (семья, религия, образование, государство). Формирование в сознании «обобщенного другого» — решающая фаза социализации. По мнению Дж. Мида, сознательное «Я» выражается в социальном процессе. Маленький ребенок обнаруживает своё «Я» как существо, обладающее определенными намерениями только во взаимодействии с другими. Если ребенок общается только с одним человеком, его развитие как индивидуальности будет сравнительно прямолинейным и одномерным. Ребенку требуется несколько взрослых, которые по-разному реагируют на мир. К тому же необходимо, чтобы значимые для ребенка другие сами контактировали с «обобщенными другими» (при отсутствии общения в ребенок не станет личностью и не сможет жить в обществе «феральных людей»).

Главная роль в социализации, по мнению Дж. Мида, принадлежит «детским играм», в процессе которых развивается разум и способности ребенка, усваиваются роли сразу нескольких лиц. Многие авторы подчеркивают то, что социализация иногда не бывает полной и никогда не завершается.

Наиболее важной для индивида является первичная социализация, и основная структура любой вторичной социализации будет сходна со структурой первичной социализации. В процессе социализации индивиды также играют активную роль в изменении своего окружения. Организационно-регулирующим механизмом социализации является система «социальных ролей» и «статусов».

Итак, мы подошли к основным понятиям исследуемой теории — это «статус», «позиция», «роль». Все эти понятия находятся в тесной взаимосвязи друг с другом и вместе с тем имеют самостоятельное значение. «По общему признанию, центральное место занимает понятие «роль», поэтому вся теория называется «теорией ролей» (13, с. 50).

Но начнем мы рассмотрение основных понятий с термина «статус». Как пишут А. В. Петровский и В. В. Шпалинский: «личность пользуется большим или меньшим авторитетам принимается или отвергается различными группами в зависимости от того, какое место занимают её качества на «шкале ценностей», принятых в данной социальной среде [21, с. 82].

«Статус — это положение человека в системе межличностных отношений, определяющих его права и обязанности [17, с. 384]. Статус как он ни был низок или высок, важен, так как без него человек не имеет прав, привилегий, обязанностей в отношении других людей. Обладание статусом позволяет человеку ожидать и требовать определенного отношения к себе со стороны других людей. «Во всех без исключения обществах существует своего рода дифференциация участников по рангу. Хотя понятие «социальный статус» по-разному применяется в различных случаях, оно может быть использовано, чтобы обозначить положение личности в сообществе, устанавливаемое в терминах прав и обязанностей, привилегий и свобод, которое он получает благодаря своему положению. Статус — это социальный процесс: человек может иметь статус только в отношении к другим, которые признают его место и общаются с ним определенным образом» [24, с. 185]. «Иерархия статусов в каждом социальном обществе различна…» [24, с. 231]. Взять, например США, Китай, Иран и Анголу, в каждой из этих стран своя статусная иерархия. Все многообразие статусов можно разделить на социальные статусы (которые фиксируют положение личности в малых социальных группах). Каждый человек имеет целый ряд статусов, которые составляют его «статусный набор». Этот термин ввел в научный оборот американский социолог Р. Мертон, он же ввел понятие «ролевой набор», который обозначает совокупность, ролей, ассоциированных с одним статусом. «Так один и тот же человек может представать перед другими людьми и как учитель, муж, отец, брат, шахматист-разрядник, член профсоюза и т. д.» [17, с. 302]

Среди статусов, как правило, один является главным, т. е. тот который определяет стиль жизни человека, круг общения, манеру одеваться и многое другое. По степени достижения статусы делятся на «приписанные» (аскриптные) и «достигнутые» (приобретенные). Аскрипция — означает получение статуса благодаря внешним, неконтролируемым со стороны человека характеристикам (пол, возраст, национальность, гражданство).

Приобретенные статусы анализируются с помощью профессиональных, экономических, политических и ряда других критериев. Во многих отношениях границы между приписываемыми и достигаемыми статусами условны.

В разных обществах в разные исторические эпохи достижение или приписывание тех или иных статусов имеет свои особенности. В развитых обществах большинство статусов является достигаемыми (так как здесь существует относительная свобода выбора). В развивающихся обществах большинство «статусов» в том числе профессиональных и семейных являются приписанными (Это хорошо отражено в художественной литературе 60-70-х гг. Д. М. Садеки и др.).

«Важным показателем статуса личности в глазах окружающих людей может быть занимаемая должность, звание, размер заработной платы, …доступ к источникам информации, проживание в определенных районах города-и т.д. [21, с. 83].

Таким образом, одной из важнейших характеристик статуса является «престиж» — своеобразная мера признания общественных заслуг индивида, чье поведение и деятельность находятся в соответствии с социальными ожиданиями коллектива, которому он принадлежит и обществу в целом. «Обретение или лишение «престижа» служат обычно социально значимые характеристики индивидов: высокие моральные качества, достижения в тех или иных видах областях деятельности.

Присвоение престижа обычно происходит на двух уровнях: официальном и неофициальном» [21, с. 83]. Понятие престижа может быть разным в разных странах, разных исторических эпохах, в разных социальных группах. Личности может быть свойственно противоречивость статуса и это может быть связанно с понятием престиж. Например, человек с высоким уровнем образования, обеспечивающим высокий социальный статус в одном измерении стратификации, может быть занят такой профессиональной деятельностью, которая плохо оплачивается и имеет низкий престиж (врач, военный, учитель в нашей стране), свидетельствующий о низком статусе в других измерениях. Очень часто престиж устанавливается благодаря устойчивым эмоциональным реакциям других людей. Как пишет Т. Шибутани: «Профессия гробовщика, высокодоходная и, безусловно, необходима в любом обществе, не может привлечь многих молодых людей не в силу каких-то рациональных соображений, но из-за случайного чувства отвращения вызываемого образами ухода за мертвыми телами…» [24, с. 407].

Дж. Ленский предложил понятие «противоречивости статуса» наряду с термином «статусная кристаллизация», обозначающим согласованность различных статусов индивида. Согласно его классификации, существует четыре важных статуса: доход, профессиональный престиж, образование и этническая принадлежность. «Считается, что противоречие одного статуса другому способствует возникновению чувства неудовлетворенности индивидов» [23, с. 55].

Т. Шибутани вводит понятие «маргинальный статус». «Маргинальны те люди, которые находятся на границе между двумя и более социальными мирами, но не принимаются ни одним из них как его полноправные участники…дилемма, которая встает перед человеком в маргинальной позиции, заключается в том, что независимо от того, как он поступит, кто- то будет недоволен. [24, с. 491 -493].

Статус не только социологическое понятие (фиксирующее место человека в обществе), но и психологическое (влияющее на взаимоотношения между людьми). Как указывают отечественные психологи В. Н. Куницына, Н. В. Казаринова, В. М. Погольша: «При общении… важно и то, какое место занимает человек в группе, удовлетворяет ли его это место, соответствует ли оно уровню притязаний и самооценке. Иначе говоря, социальный и личный статус человека в группе может повлиять на его отношение с другими людьми» [18, с. 437].

Такое положение очень хорошо отражено в художественной литературе в частности у А. П. Чехова («Толстый и тонкий», «Маска» и др.)

Таким образом, понятие «статус» показывает положение человека в группе и в обществе в целом и характеризует личность с точки зрения престижа, что способствует или препятствует процессу взаимодействия.

Следующим важным термином «теории ролей», который, однако, признают не все психологи, является «позиция».

Как отмечает Г. М. Андрева: «…понятие «статус» и «позиция» обозначают место индивида в системе групповой жизни. Термины «статус» и «позиция» часто употребляются как синонимы, хотя у ряда авторов понятие ^позиция» имеет несколько иное значение (Божович). Самое широкое применение понятия «статус» находит при описании структуры межличностных отношений, для чего более всего приспособлена социометрическая методика. Но получаемое таким образом обозначение статуса индивида в группе никак нельзя считать удовлетворительным.

Во-первых, потому что место индивида в группе не определяется только его социометрическим статусом…но и то, как он воспринимается в структуре деятельностных отношений в группе. Во-вторых, статус всегда есть некоторое единство объективно присущих индивиду характеристик, определяющих его место в группе, и субъективного восприятия его другими членами группы.*.., но при этом вновь предполагаются лишь компоненты эмоциональных отношений (тех, которые индивид испытывает к другим членам группы, и тех, которые к нему испытывают другие). Объективные характеристики статуса при этом просто не фигурируют. И, в-третьих, при характеристике статуса индивида в группе необходим учет отношений более широкой социальной системы, в которую данная группа входит, — «статус» самой группы…» [1, с. 145-146]

Таким образом, по мнению Г. М. Андреевой, термин «позиция» позволяет более глубоко изучить положение человека в группе и, прежде всего то, что не может быть обеспечено социометрической методикой.

По мнению другого отечественного психолога Н. Д. Левитова: «…ключ к пониманию термина «позиция» заключается в том, что он всегда относится к признанной категории лиц. «Позиция» — коллективно признанная категория лиц, для которых базисом такой дифференциации является общий им атрибут, общее их поведение или общие реакции других личностей по отношению к ним. Из этого определения следует, что основой для роли индивидуума в группе могут быть особенности его поведения (например, лидер или последователь), а также отношение других лиц к данному лицу (например, «козел отпущения», т. е. лицо, на которое все склонны сваливать причины неудач), но как далее отмечает Н. Д. Левитов… — «При всем разнообразии истолкования понятие «позиция» (в отличие от статуса) выражает не внешние для личности условия, а скорее внутреннее отношение человека к статусу и своеобразие его деятельности в пределах «статуса». Понятие «позиция» более личностно, чем понятие «статуса» [13, с. 152]

Главным понятием рассматриваемой теории, безусловно, является «социальная роль». Как отмечает Б. В. Зейгарник: «Представители «теории ролей» представляет себе дело гак, что человек выступает в жизни как «кто- то» или как «член коллектива», или как «сын», как «отец», как «лектор», как «студент», т. е. человек не выступает как некая абстрактная личность — он всегда носитель каких-то нормативов, каких-то прав и обязанностей…» [4, с. 58].

Впервые понятие социальной роли было предложено американскими учеными Р. Линтоном и Дж. Мидом.

Линтон определял «роль» как диалектический аспект статуса. Индивидуум социально предназначен для данного статуса и занимает его в связи с другими статусами. Когда индивид осуществляет свои права и обязанности, он выполняет определенную роль. Роль и статус неразрывно связаны». [13, с. 153] У Дж. Мида понятие социальной роли было связано с многообразием функций, которые человек выполняет и способен выполнять в социуме. «От концепции Мида «отталкивался» в своих работах Дж. Морено, он выделял следующие типы ролей:

1. «Психосоматические роли», в которых поведение связано с основными биологическими потребностями, а проигрывание роли носит бессознательный характер;
2. «Психодраматические роли», когда поведение личности строится в соответствии с конкретными требованиями социального окружения;
3. «Социальные роли», когда личность ведет себя так, как этого ожидают от представителя той или иной социальной категории (рабочего, отца, сына и т. д.)» [23, с. 51 -52]

Несмотря на различные подходы, Линтон, Мид и Морено рассматривали социальную роль как особое явление, в котором сходятся индивид и общество, а индивидуальное поведение превращается в социальное. «При этом индивидуальное поведение человека сопоставляются с общественными нормами». [3, с. 101]

В настоящее время существует много различных пониманий термина «роль», отметим некоторые ее определения:

1. «Фиксация определенного положения», которое занимает тот или иной индивид в системе общественных отношений.
2. «Функция, нормативно одобренный образец поведения», ожидаемый от каждого, занимающего данную должность.
3. Общественно необходимый «вид социальной деятельности» и «способ поведения» личности, который несет печать общественной оценки (одобрение, осуждение и т. д.).
4. «Поведение личности» в соответствии с ее общественным статусом; обобщенный «способ выполнения» определенной социальной функции, когда от человека ожидаются определенные действия.
5. Устойчивый «стереотип поведения» в определенных социальных ситуациях; «совокупность объективных и субъективных ожиданий (экспектаций), производных от социально-политической, экономической или какой-либо другой структуры общества;

6.«Социальная функция личности, соответствующая принятым представлениям людей в зависимости от их статуса или позиции в обществе, в системе межличностных отношений;

7.Существующая в обществе «система ожиданий» относительно поведения индивида, занимающего определенное положение в его взаимодействии с другими индивидами;

8.«Система специфических ожиданий» по отношению к себе индивида, занимающего определенное положение, т. е. как он представляет модель своего собственного поведения во взаимодействии с другими индивидами;

1. Открытое, «наблюдаемое поведение» индивида, занимающего определенное положение.

10.«Представление» о предписанном шаблоне поведения, которое ожидается и требуется от человека в данной ситуации.

11.«Предписанные действия» характерные для тех, кто занимает определенную социальную позицию.

1. «Набор норм, определяющих, как должен вести себя человек данного социального положения». [3, с. 102]

Таким образом, можно отметить, что «социальная роль» может рассматриваться и как ожидание и вид деятельности, поведения, стереотип, социальная функция и набор норм. «Мы будем рассматривать роль как нормативную систему действий, ожидаемых от индивида в соответствии с его социальным положением» [17. с. 303].

Т. Шибутани отмечал, что социальные роли несут функцию закрепления оптимальных способов поведения в определенных обстоятельствах. «Упорядоченность повседневной жизни Обуславливается последовательностью выполнения человеком тех или иных социальных ролей, которые связаны с правами и обязанностями. Обязанность — это то, что человек вынужден сделать исходя из социальной роли, вне зависимости от того, нравится ему это или нет…. Выполняя свои обязанности в соответствии с социальной ролью, каждый человек имеет право предъявить и свои требования к другому. Обязанность всегда сопровождается правами… пассажир ожидает, что доедет до нужной ему остановки; родители в праве ожидать любви от своих детей и т. д.» [3, с. 103]. Права и обязанности должны находится в определенной гармонии, что предполагает оптимальное выполнение социальных ролей. Если же гармония нарушается, то нарушается и выполнение «роли».

С понятием «социальная роль» связаны понятия «ролевое ожидание» и «ролевое исполнение». Как отмечают А. В. Петровский и В. В. Шпалинский: «В результате коллективного и индивидуального опыта, на основе ценностей, принятых в обществе члены групп создают определенные нормы и этим же нормам подчиняются. Нормы становятся правилами поведения и воспринимаются членами группы как требование данной группы. Именно эти нормы и определяют характер социальных ожиданий.

Под понятием социального ожидания подразумевается ожидание выполнения тех или иных норм и способов поведения, которые устанавливаются со стороны участников актов социального воздействия» [21, с. 79]. Определенная согласованность «ролевого ожидания» с ролевым исполнением служит гарантией оптимального социального взаимодействия. Каждый человек одновременно выполняет много «социальных ролей», порой противоречивых требующих разного поведения, поэтому могут возникать «ролевые конфликты». «Под ролевым конфликтом обычно понимается ситуация, в которой индивид, занимающий определенный статус, сталкивается с несовместимыми ожиданиями. То есть индивид не может справиться с предъявляемыми ролью требованиями».

В ролевых теориях принято выделять конфликты двух типов: межролевые и внутриролевые. К межролевым относят конфликты, вызываемые тем, что индивиду одновременно приходится выполнять слишком много различных ролей и поэтому он не в состоянии отвечать всем требованиям, предъявляемых ему… Внутриролевые конфликты вызываются, как правило, противоречивыми требованиями, предъявляемыми к носителям одной роли разными социальными группами» [2, с. 201 — 203]. От себя я бы хотел добавить, что ролевой конфликт может быть обусловлен психическим складом самой личности, ее темпераментом и жизненными принципами. Личность может просто не любить ту роль, которую ей приходится выполнять.

«Социальные роли, их виды определяются вариантностью социальных групп, типов деятельности и отношений, в которые включена та или иная личность» [6, с. 76]. В зависимости от общественных отношений Т. Шибутани выделяет конвенциальные и межличностные роли. Конвенциальные роли означают предписанный шаблон поведения, которое ожидается и требуется от человека, который занимает определенный социальный статус (профессия, гражданство). Это стандартизированные безличные роли, строящиеся на основе прав и обязанностей, независимо от того, кто их исполняет. Межличностные роли связаны с межличностными отношениями, которые регулируется на эмоциональном уровне (лидер, обиженный, кумир семьи, любимый и т. д.).

Многие межличностные роли определяются индивидуальными особенностями человека…. В отличие от социальных (конвенциальных) ролей, где права и обязанности определены обществом, в межличностных ролях отношения определяются чувствами людей к друг к другу, и личными предпочтениями.

При ситуациях сотрудничества предполагаются следующие роли, которые берет на себя личность, коллега, партнер, помощник, клиент, соратник. При распределении авторитета и власти — лидер, герой, последователь; в ситуациях конкуренции — соперник, союзник, арбитр» [21, с. 87]. В жизни в межличностных отношениях человек выступает в какой-то доминирующей социальной роли как наиболее типичном индивидуальном образе, привычным для окружающих.

«Р. Линтон выделяет роли активные и латентные. То есть индивид может быть носителем самых разных ролей, но в данный момент он может играть только одну (каждая роль может стать активной в зависимости от обстоятельств) [2, с. 200]. По способу усвоения роли делятся на предписанные (пол, возраст, национальность) и приобретенные, которые субъект усваивает в процессе социализации.

Как пишет A. Свенцицкий: «Предписанными ролями являются половые — они обусловлены дифференциацией людей в обществе по полу. Такие роли называются тендерными» [17, с. 303]. А И. С. Кон отмечает: «Осознанная принадлежность к определенному полу — результат сложного биосоциального процессе, соединяющего онтогенетическую, половую социализацию и развитие самосознания.

Эта половая социализация, обучение ребенка половой роли, всегда производна от норм и обычаев соответствующего общества и культуры» [11, с. 48]. Например, в любом обществе девочек и мальчиков воспитывают по- разному, особенно это касается стран Востока. «Гендерные роли предписывают также определенные манеры и жесты, речевые обороты, соответствующую одежду» [17, с. 303]. Выделяют также социально- демографические роли: муж, жена, дочь, сын, внук и т. д.

Социальные роли характеризуются: масштабом, способом получения, эмоциональностью, формализацией и мотивацией.

Т. Парсонс отмечает, что «…масштаб роли зависит от диапазона межличностных отношений. Чем больше диапазон, тем больше масштаб…например, роли супругов имеют очень большой масштаб, поскольку между мужем и женой устанавливается широчайший диапазон отношений. С одной стороны, это отношения межличностные, базирующиеся на многообразии чувств и эмоций; с другой — отношение регулируются также и нормативными актами…. В других случаях, когда отношения строго определяются социальными ролями (например, отношение продавца и покупателя), взаимодействие осуществляется только по конкретному поводу…. Здесь масштаб роли сводится к узкому кругу вопросов и является небольшим» [19, с. 502].

Что касается способов получения социальной роли, то, можно отметить три возможных варианта. Первый — это те роли, которые не требуют от человека особых усилий, а являются неизбежными: «…так роли молодого человека, Старика, мужчины…автоматически передаются с возрастом и полом человека» [3, с. 105]. Другие роли достигаются с помощью усилий. Например, роль преподавателя, водителя, тренера, судьи, адвоката и др. И ещё некоторые роли могут навязываться человеку его окружением. Последняя группа обусловлена не только индивидуальными особенностями данного человека, но главным образом его положение в группе» [17, с. 306].

«Социальные роли существенно отличаются по уровню эмоциональности. Каждая роль несет в себе определенные возможности эмоционального проявления субъекта. Переживание по поводу потери близкого человека являются вполне естественными и оправданными. Однако существуют такие роли, которые предписывают эмоциональную сдержанность и контроль, как, например, работа следователя или хирурга» [3, c. 105]. На эмоциональность при выполнении роли могут оказывать воздействие обычаи, законы, мода, окружение личности и многое другое.

Как пишет Я. Л. Коломенский «…различие исторических эпох может предопределить разнообразие проявление эмоциональных проявлений людей, обусловленное их социальными ролями» [5, с. 106]. (Он дает описание поведения короля Карла Великого, который плачет по поводу гибели Графа Роланда. Такое поведение, вряд ли, может быть характерно для современного полководца).

Социальные роли можно разделить на те, которые предлагают только формальные отношения между людьми с жесткой регламентацией поведения; другие, напротив, только неформальные, третьи могут сочетать в себе как формальные, так и неформальные отношения. Например, отношение следователя и подозреваемого должно определяться формальными правилами, отношение между мужем и женой — чувствами. Однако очень часто формальные и неформальные отношения пересекаются, например: сослуживцы, рабочие одной бригады и т. п.

«Разные роли обусловлены различными мотивами. Родители заботятся о благе своего ребенка, руководствуются, прежде всего, чувством любви и заботы; руководитель трудится во имя дела и т. д.» [3, с. 106]. Мотивация влияет и на выбор той или иной роли и способа ее играния.

Итак, мы подошли к понятию «играния роли» и «принятия роли». Как пишет А. Л. Свенцицкий: «…человек обладает известной степенью свободы в отношении своего ролевого поведения». [17, с. 305] Эта относительная свобода дает возможность играть роли независимо от статуса, а также различное играние одних и тех же ролей разными людьми.

Интересную версию «играния ролей» высказал американский психолог И. Гофман. Он предложил понятие «ролевой дистанции». Это понятие способствует проведению различия между ожиданиями в отношении социальных ролей, исполнением роли и привязанностью индивида к своей роли. Нет, — по мнению И. Гофмана, — двух людей, играющих одну роль — не все солдаты храбры, не все студенты старательно учатся, не все родители любят своих детей и т. п. Гофман ввел в научный оборот понятийную пару: честный и циничный актер. Первый обозначает человека, который не осознает, что играет роль, и идентифицирует себя с ролью. Циничный же актер ясно понимает, что он играет роль и не идентичен ей. Другой западный психолог Г. Олпорт «играние роли» определяет как «структурированный модус участия» в социальной жизни. Г. Олпорт различает:

а) Ожидание роли (какая роль должна быть выполнена, что ожидается от выполнения роли);

б) концепцию роли (понимание человеком своей роли);

 в) приемлемость или неприемлемость роли (отношение человека и своей роли).

Отечественные психологи рассматривают «играние ролей» следующим образом: «Ролевое поведение личности обычно рассматривается как функция двух основных переменных — социальной роли и «Я». Психологи определяют «Я» как проявление самосознания личности, как продукт выделения человеком самого себя из окружающего мира и противопоставления ему (не — «Я»). На основе взаимодействия личности с другими людьми формируется «Я — концепция» — представление индивида о самом себе…. «Я — концепция» во многом обусловлена тем, как индивид выполняет свои социальные роли. С другой стороны, овладение личностью какой-либо новой для себя социальной ролью обусловлено особенностями ее «Я -концепции». Качество выполнения человеком той или иной роли во многом зависит от того, насколько он понимает ее специфику и в какой степени данная роль им принимается и устанавливается, иначе говоря, интериализуется». [17, с. 307] Как отмечает И. С. Кон: «…интернализированная роль — это внутренне определение индивидом своего социального положения и его отношение к этому положению и вытекающим из него обязанностям». [12, с. 25] Успешность интернализации индивидом какой-либо роли всецело зависит от его «Я — концепции».

Если понимание индивидом своей роли согласуется с его «Я — концепцией», то определенные ролевые предписания подкрепляются соответствующими требованиями личности к себе. На этой основе появляются необходимые предпосылки для успешного выполнения той или иной социальной роли.

При этом необходимо особенно подчеркнуть значение ответственности как свойство личности, определяющего ее отношение к своим ролевым обязанностям.

Отечественный психолог Н. Д. Левитов дает следующую схему играния социальной роли: [13, с. 152].

Предписание в соц.системе	Личность	Поведение в соц. системе
Ожидание роли—►	Понимание  Приемлемость  —► роли —► роли  Способности  Темперамент Установки Диспозиции Потребности Мотивы Познавательный стиль Ценности и т. д.	Выполнение роли

 

Таким образом, для успешного выполнения роли являются знания индивида о своей социальной роли и её применения, и освоения. К этому следует добавить необходимость

соответствующих мотивов и других факторов, показанных в таблице.

И, наконец, важнейшим компонентом» теории ролей» является взаимовлияние личности и социальной роли.

Как отмечают А. В. Петровский и В. В. Шпалинский: «…что само выполнение социальной роли формирует и её носителя. Так представителей некоторых профессий можно легко узнать по манере поведения, речи, дикции, внешнему виду и т. д.» [21, с. 86].

Вспомним, например Каренина, драма которого усугублялась и тем, что дома, в кругу семьи, он продолжал оставаться чиновником «бюрократической машиной, привыкшей подавлять в себе все человеческое, живое, непосредственное» [32, с. 8].

Г. Гибш и М Форверг подчеркивают, что, рассматривая роли и личности, необходимо иметь ввиду, что личность должна привести себя в роль, учитывая установки и ценностные ориентации общества, что личность может привести от себя в роль, исходя из ее личностных качеств и возможностей и что получается на деле (как синтез первого и второго). В своеобразной системе «личность — роль» роль «играется» хорошо, когда требуемые для ее выполнения черты и индивидуальные качества воспринимаются индивидом как личные (так называемый процесс интериоризации или принятие роли). Именно в этих случаях и происходит своеобразное «очеловечивание» роли. [21, с. 87]

Надо отметить тот факт, что влияние социальной роли на личность знакомо мне по собственному опыту. За неполные сорок лет жизни мне приходилось много раз менять социальные роли. Например, изменение семейного положения (женитьба) и особенно рождение ребенка заставили меня пересмотреть многие жизненные принципы, стать более ответственным и гораздо менее эгоистичным. Большое воздействие на мое поведение оказали профессиональные роли (а я их сменил немало). Например, профессия — школьный учитель дисциплинирует, начинаешь следить за своей речью, внешним видом и т. п. (играешь роль «строгого учителя» в младших классах и «демократа» в старших — это было 1990 — 1993 гг.). И что интересно, похожим образом ведешь себя со знакомыми. В дальнейшем я работал рабочим на конвейере, экспедитором, охранником, администратором (по-разному относясь к каждой профессии, можно сказать, что все они в разной мере оказали влияние на мое поведение). В настоящее время я работаю преподавателем, являюсь мужем, отцом, сыном, студентом заочного отделения ИвГУ. И все эти роли в той или иной степени влияют на меня, корректируют мое поведение в ту или иную сторону, заставляют изменять те или иные жизненные принципы. С возрастом некоторые роли исчезают, но опыт, который был с их помощью добыт, остается. Взамен старых ролей появляются новые, которые в свою очередь, влияют на личность. В тоже время основы личности остаются практически неизменны. Личность сама влияет на те или иные роли и на способы их «играния».

Таким образом, можно сказать, что влияние личности и роли является обоюдным фактором; но у разных людей это влияние происходит в разной степени. «Каждый человек, если роль ему нравится, вкладывает в нее частичку себя» [6, с207]. «Для окружающих людей и общества важно, чтобы ролевые требования и личностные качества индивида органически сочетались, находились в гармонии, а не противостояли друг другу.

С этим обстоятельством связывается использование понятия «призвание». Употребление этого понятия относится к случаям, когда индивид получает, возможность полностью раскрыть свою индивидуальность в выполнении именно данной роли (учителя, директора школы, отца)» [21, с. 87]

Подводя итог истоков и основных понятий «ролевой теории» личности, необходимо подчеркнуть, что эта теория заслуживает внимания с одной стороны, что в ней предпринимается попытка дать анализ такого важного для понимания социального поведения людей феномена как социальная роль. А также влияние социальных ролей на поведение личности. Социальная роль понимается в двух смысла — как положение, занимаемое человеком в группе (здесь она понимается и сближается с понятием позиция и статус), а также сохраняется аналогия и со сценической ролью (маской).

 

Глава 2. Отражение «ролевой теории» личности в художественной литературе.

В художественной литературе, как автор указывал несколько ранее во введении, проблемы, поднятые сторонниками «ролевых теорий» личности рассматривались и продолжают рассматриваться с самых различных точек зрения и в самых различных аспектах. Однако, при этом часто возникает целый ряд вопросов, которые задают, пожалуй, все, кто читает и изучает художественную литературу. Вопросы эти таковы.

Во-первых, насколько литературные образы похожи на реальных людей; во-вторых, насколько поведение художественных героев соответствует реальному поведению индивидов в обществе; в-третьих, в какой степени вообще можно отразить в литературе реальную жизнь и ряд других вопросов. Ф. М. Достоевский по этому поводу писал следующее: «…В художественной литературе отнюдь не обязательно должны изображаются люди из реальной жизни достаточно, чтобы они представляли какую-нибудь характерную жизненную черту. Будучи преувеличенной, эта черта особенно бросается в глаза и персонаж из-за этого не перестает быть подлинным, живым и чем-то близким нам человеком». [29, с. 9] Как отмечает И. С. Кон: «за литературно- художественными образами стоит целый комплекс социально- психологических проблем… (в частности, понимание социальной роли человека)… Быть в роли — значит притворяться играть, создавая искусственность собственного поведения.

Конкретные взаимодействия двух и более людей, в свою очередь, протекают в определенной социальной среде. Исторически сложившиеся формы общественного разделения труда, деление общества на классы, социальные институты и нормы поведения «даны» при этом в качестве внешней объективной реальности, с которой люди должны нравится им это или нет, сообразовывать свои действия. Разумеется, социальное положение не представляет всех многообразных личных качеств занимающих его людей. Однако, общество, класс, социальный институт обладают системой воздействий фильтров, которые формируют и отрабатывают типы характеров» [9, с. 170].

Таким образом, можно отметить тот факт, что литературные герои, будучи вымышленными персонажами, все же являются типичными образами, которые похожи на реальных людей.

Итак, проблемы «ролевого поведения» рассматривались в художественной литературе и в философии ещё с очень древних времен (например, в античной литературе), но первые по-настоящему глубокие характеры, личностные характеристики героев и примеры ролевого поведения дал в своих произведениях У. Шекспир. Поэтому автор считает необходимым начать рассмотрение данной темы с краткой характеристики «ролевого поведения» героев У. Шекспира.

Герои Шекспира воспринимаются нами как неповторимо индивидуальные личности и как общечеловеческие типы. Как писал А. С. Пушкин: «Лица, созданные Шекспиром не суть как у Мольера, типы какой- то страсти, какого-то порока; но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры» [30, с. 65]. И, действительно, если мы посмотрим на героев шекспировских трагедий, комедий, хроник, то увидим много примеров ролевого поведения. Взять хотя бы следующие образы: Яго — самый, пожалуй, циничный и беспринципный герой Шекспира, человек с двойным или тройным дном (человек — «маска») — это единственный «злодей» (из всех шекспировских), который ни в чем не раскаивается. Благодаря своему «лицедейству» он легко входит в доверие к людям, которых предает (Отелло, Дездемона, Кассио, Родриго и др.). Примеры «ролевого поведения» можно найти в трагедии «Гамлет».

Главный герой притворяется сумасшедшим, чтобы узнать о причине смерти своего отца. Показательна сцена №2 (3-го Акта) — разговор Гамлета с его бывшими друзьями Розенкранцем и Гильденстернам, в котором он обличает их двуличие и сравнивает человека с флейтой, которая может извлекать любые звуки, какие захочет её хозяин. «Это так же легко, как лгать; управляйте этими отверстиями при помощи пальцев, дышите в нее ртом, и она заговори! красноречивейшей музыкой. Видите вот — это лады» [с. 222-223].

Ещё один прием лицедейства (надевание маски) позволяет другому герою Шекспира, Ромео, познакомиться со своей будущей возлюбленной Джульеттой. Без маски этого сделать было явно нельзя (т. к. обычай (нормы) вражды двух семейств «Монтеки» и «Капулетти» не позволяли никаких дружеских контактов между представителями противоположных кланов). Человеком-маской является герцог Глостер, будущий король Ричард 3. В его образе отражена целая эпоха истории Англии — «война Алой и Белой роз». Ричард 3 проявляется хотя бы в сцене разговора с преданным им лордом Кларенсем: «…Увы, милорд, вы в этом не виновны;…в тюрьму бы надо крестных  ваших бросить». [30, с. 434]. И далее, когда арестованного уводят, говорит: «Ступай; ты никогда уж не вернешься… Простак, мой, Кларенс! Так тебя люблю я, что скоро дух твой я пошлю на небо…» [30, с. 437]

Но наиболее полно, на мой взгляд, элементы «ролевой теории» отражены Шекспиром в социально-психологической трагедии «Король Лир».

Действия трагедии происходят в королевстве Британия при дворе короля Лира. Судьба короля Лира связана и с личными особенностями характера, и с состоянием общества, в котором он живет, где побеждают эгоизм, неблагодарность, предательство и жестокость. В отличие от многих других королей из других произведений Шекспира, Лир добр, справедлив (насколько это возможно); он любит своих дочерей, сам вызывает любовь у Кента, Шута, не покидающих его в несчастьях, которая вряд ли возможна была бы по отношению к деспоту. Любит его и младшая дочь Горделия. Но в тоже время Лир окружен множеством подхалимов и интриганов, которые льстят королю, причем это положение отчасти создано им самим («королевство кривых зеркал»), И Лир становится жертвой «кривых зеркал» (в число которых входят и две старшие его дочери). Лир любит дочерей и считает, что они должны любить его: — «Здесь, при дворе, влюбленные гостят…. И ждут ответа — дочери мои…. Которая из трех нас больше любит?» [30, с. 433].

Две дочери льстят и говорят то, что отец хочет слышать, они играют роль любящих детей. Ответ Горделии не соответствует ожиданию короля. Лир не хочет видеть истинное положение вещей. Он изгоняет младшую дочь. Истинными «зеркалами» в окружении короля является верный слуга Кент, которого король также изгоняет, и шут.

Особое место следует уделить Шуту. Шута считают дураком, но в тоже время он мудрец, который говорит истины: 

«Кто вам за деньги служит, тот 

Всегда себя проявит: 

Чуть дождь — пожитки соберет 

И в бурю вас оставит.

Но я останусь — это так;

Пусть умники бегут,

Плут может быть к тому ж дурак.

Зато дурак — не плут. [30, с. 482]

Шут открывает на многие вещи глаза:

Коль поп не станет врать народу,

А пивовар лить в пиво воду,

Жечь будут не еретиков – 

Сердца влюбленных простаков,

В суде невинных не засудят, 

Долгов ни у кого не будет, 

Забудет сплетню злой язык,

Зароет деньги ростовщик,

Кошель воришка не присвоит,

А сводник с девкой храм построит, — 

Тогда -то будет Альбион 

Великой смутой возмущен:

Такие времена настанут, что все ходить ногами станут». [30, с. 496]

Лишившись власти и почета, Лир превращается в бродягу и этой новой для себя позиции пересматривает отношение к жизни, видит то, что раньше не мог видеть. Лир теперь понимает, что когда он был королем, он не думал о судьбе бедных, нагих, бездомных:

«Несчастные, нагие бродяги

Гонимые безжалостною бурей, — 

Как, бесприютным и с голодным брюхом, 

В дырявом рубище, как вам бороться

С такою погодой?! О, как мало

Об этом думал я! Лечись, величье: 

Проверь ты на себе все чувства нищих 

И доказать, что небо справедливо». [30, с. 498]

А после встречи с ослепленным герцогом Глостером он размышляет и о своей судьбе, и о порочности и несправедливости общества: страдающие подданные невиновны в своих несчастьях, в сознании Лира вор и судья меняются местами, стражник, истязающий шлюху, сам заслуживает кнута. Лир становится обличителем господствующей в мире несправедливости, постигает горькую правду жизни ценой страдания.

Таким образом, в произведениях Шекспира нашли отражение некоторые элементы «ролевых теорий личности». В последующие исторические эпохи литераторы продолжали развивать традиции, заложенные Шекспиром и предшествующей литературой.

В литературе 19-20 вв. процессы «ролевого поведения» получили дальнейшее развитие.

«В поведении человека всегда есть, что-то «заданное стандартизированное (обществом, ситуацией, предшествующим опытом) делающим человека как бы актером.

Должен ли человек отвечать за свою социальную роль или он является скорее жертвой, чем субъектом общественной деятельности? Художественная литература издавна обсуждает это как проблему конфликта «маски» и «подлинного Я».

Маска — это, не Я, это нечто, не имеющее ко мне отношения. Маску надевают, чтобы скрыть своё настоящее лицо, освободиться от социальных условностей, обрести анонимность или присвоить себе другое не свое обличив. Маскарад — свобода, веселье, непосредственность». [9, с 170].

Ответы на эти и многие другие вопросы мы находим в художественных произведениях К. Абэ, А. Камю, Г. Гессе и многих других авторов.

В романе К. Абэ «Чужое лицо» рассматривается случай «потери человеком своего лица». Этот роман вначале читается как трагедия, ученый- заведующий лабораторией молекулярной химии в результате взрыва во время эксперимента, лишается своего лица. На лице, а вернее сказать все то, что от него осталось, образовались огромные шрамы (пиявки). И герой убежден, что это уродство преградило ему путь к людям. «Лицо, — по мнению героя романа, — тропинка между людьми» [25, с. 41]. В общении с подчиненными с хозяином квартиры, которую он хочет снять, ему кажется, что они ведут себя по отношению к нему как-то неискренно, по-другому. И даже нарушается коммуникация с самым близким человеком, с женой. Ученый пытается преодолеть эту преграду, выстроив новую тропинку к людям, такой тропинкой должна стать искусно изготовленная «маска», «…сутана делает священника, мундир делает солдата … лицо делает человека…» [25, с. 67]. «Мне нужна была такая маска, которая бы уничтожила препятствие между мной и другими людьми» [25, с. 73]. Изготовив и надев маску, герой неожиданно осознает, что она должна быть, испытана, он начинает появляться в ней в разных местах. И постепенно герой вдруг начинает осознавать, что маска может быть очень удобным прикрытием для любых, в том числе и неблаговидных поступков. Маска не краснеет и поэтому может взять на себя роль прикрытия правды и изоляции совести (ученый называет маску дневным лицом). «В общем, это можно считать одним из способов укрыться от людей — стирая лицо, стирают и душу. Наверное, именно поэтому в давние времена палачи, растриги, инквизиторы…разбойники не могли обойтись без маски… Маска имеет значение, ее цель была разорвать связь между лицом и сердцем. » [25, с. 81]. Маска — это защита от внешнего мира.

Герой усматривает нечто общее между собой и корейским угнетаемым меньшинством, идет в корейский ресторан, ему кажется, что благодаря маске он сможет преодолеть расовые предрассудки. «Мы — желтая раса, но мы не были желтой расой от природы. Впервые мы превратились в желтую расу благодаря тому, что были названы так расой с другим цветом кожи» [25, с. 153]. Однако после пребывания в корейском ресторане герой приходит к выводу, что он расист и маска не сглаживает эти предрассудки. В дальнейшем маска все больше начинает навязывать герою модели поведения. «Маска навязывает герою свой образ действий, свой стиль мышления. Его личность раздваивается. В его сознании маска становится как бы самостоятельным субъектом, вторым Я (а в некоторых случаях и первым). Следуя за рассуждением героя, мы, в конце концов, приходим к пониманию, что герой спрятал лицо и душу: лицо у человека — это его совесть. Соорудив себе маску и прикрыв лицо, герой лишается совести. Теперь он готов на любые преступления, он находит в себе нечто новое, которого не было в прошлом: «…по меньшей мере, семьдесят процентов моих мыслей занимают сексуальные химеры. В моих действиях они не обнаруживались, но потенциально Я, в сущности, был потенциальным маньяком» [25, с. 124]. Далее герой сравнивает маску с формой солдата, который, надев форму, может творить насилие на вражеской территории (форма, как и маска, делает человека анонимным). И, наконец, показательным становится случай в бане, когда маска рассматривала татуировку на теле одного из посетителей (дело в том, что по японской традиции в бане каждый человек должен выполнять своеобразный ритуал — погружаться в себя и заниматься исключительно собой и ни в коем случае не обращать внимания на других, а тем более рассматривать кого-то пристально, нарушая тем самым «ФА» человека). Рассматривая другого человека, герой нарушает национальную этику, которая вырабатывалась веками. Во всем герой обвиняет маску. Первое время он считает, что ее в любое время можно снять, но, наконец, герой начинает понимать, что маска из средства защиты от внешнего мира становится тюрьмой, из которой нет выхода. И вот наступает прозрение: «…я хотел изготовить маску, на самом деле это моё настоящее лицо, а то, что я считал настоящим лицом на самом деле оказалось маской…» Первое лицо было дано герою, а маску он изготовил сам, вложив в нее свои собственные черты. Ведь только личина, только способность прикрыть его свою совесть позволяет добиться успеха в жизни. Вымысел героя оказался очень близким к реальности. Конец этой трагедии заключается тем, что от главного героя уходит жена, которая не хочет быть «зеркалом». «Тебе нужна не я — тебе нужно зеркало. Любой чужой человек для тебя не более чем зеркало с твоим отражением. Я не хочу возвращаться в эту пустыню зеркал. Моё сердце готово разорваться от твоего издевательства…» [25, с. 198]. Главный герой исчезает «…остается только маска» [25, с. 208].

Совершенно иной аспект приобретает проблема «потери лица», когда человек добр, когда он открыт людям. В этом плане весьма выразителен маленький эпизод в романе о трагедии девушки — жертвы Хиросимы, у которой искалечена половина лица, и жизнь фактически перечеркнута. Не в силах вынести этого, она кончает жизнь самоубийством. Автор как бы говорит: пусть в мире не происходит трагедий, которые бы привели к потери лица», будь то внутренняя катастрофа человека, будь то война.

Ещё один аспект «ролевой теории» находи т отражение в романе «Стена. Преступление S «Кармы» К. Абэ. В этом романе автор показывает внутреннюю пустоту героя, который мало, что представляет. Однажды, проснувшись, человек неожиданно обнаруживает, что внутри у него пустота. Исчезает даже визитная карточка, то есть имя, и портфель — атрибуты, без которых существование индивида, вовлеченного в сферу действия бюрократической машины, немыслимо.

Мир героя внутренне пуст. Человек ничего собой не представляющий, лишенный духовного содержания, должен иметь хотя бы внешнее подтверждение своего существования, некий документ, удостоверяющий, что он есть. Таким документом ему служила визитная карточка, и то, что она покинула своего обладателя, означает, что он перестал существовать. Поэтому то визитная карточка и зажила собственной жизнью, что ее бывший хозяин представлял собой пустое место (здесь чувствуется влияние Н. В. Гоголя, которого К. Абэ считал одним из своих учителей).

Чрезвычайно примечательно и то, что никто из окружающих даже не заметил, что место личности заняла визитная карточка, — настолько эта личность ничтожна. Возникает парадоксальная ситуация — вне имени не существует человека. Потеря имени равна потери нравственного облика. Люди отворачиваются от главного героя. Неслучайно он общается с манекенами, поскольку сам превращается в некое подобие манекена, лишенного имени, общественного положения. Не зря визитная карточка восклицает: «…это позор быть связанным с таким человеком как ты» [26, с. 89].

Герой одинок, окружен врагами: единственный человек, в ком он до поры до времени находит опору, — машинистка Еко. Еко не в силах спасти его. Ее бессилие выявлено борьбой двух половин Еко — настоящей и манекена — составляющих единый ее облик, и в конце настоящая Ёко исчезает, чтобы уступить место манекену.

Визитная карточка — это взбунтовавшееся ничтожество героя. Сущность свою она с предельной точностью выявляет в словах: «человек творит добро одним тем, что не жаждет делать зло, нет иначе, творит зло одним тем, что не жаждет делать добро» [26, с. 210].

В произведениях Абэ рассматриваются и ряд других проблем, связанных с ролевым поведением. В романе «Сожженная карта» раскрывается проблема человека и враждебного ему общества. Неуверенность человека в завтрашнем не заставляет его получать различные дипломы, которые помогут удержаться на поверхности (как мне это знакомо по собственному опыту). Потеряв место, он, как ему кажется, с помощью диплома сможет найти другое. Он получает дипломы автомеханика, радиста, школьного учителя и др. Будущее обеспечено, утешается он. Но никакие дипломы не могут спасти человека от самого себя, и тогда он бежит из этой жизни, на которую обречен. Да и тот, кто ещё не исчез — агент, который разыскивает пропавшего, тоже считает себя беглецом. Жена говорит ему: «Ты просто ушел из дому, сбежал…. Нет, не от меня…от жизни. От того, что заставляет без конца хитрить, от напряжения, словно приходится ходить по канату, оттого, что делает тебя пленником спасательного круга, — в общем, от всего этого бесконечного соперничества» [25, с. 206]. И тогда агент понимает, что пропавший не одинок, что он существует в бесчисленных обличиях. Неопределенность — вот почему бежит из дома герой романа…. Один из служащих фирмы, в которой работал исчезнувший, признается: «Эта мерзкая фирма…. Я буквально убить себя готов, как подумаю, что ради этой фирмы торгую человеческими жизнями… служу я там, а что меня ждет? Стану начальником отделения, потом начальником отдела, потом начальником управления…, а если и об этом не мечтать, то жизнь ещё горше покажется… товарищей обойди, к начальству подлижись… кто не следует этому правилу, того, кто угодно ногой пнет, с таким как с отбросом обращаются» [25, с. 248- 249].

Имеет ли человек право мешать другому выбрать свой путь, если сам не в силах ему помочь? Разве перед человеком не открывается возможность искупления и нравственного исповедания. Отсюда — духовные конфликты, связанные с поиском смысла жизни, с поиском существования маленького человека. Вот тот круг вопросов, на какие стремится ответить автор в данном художественном произведении.

Два очень важных аспекта «ролевого поведения отражаются в романе К. Абэ — «Человек-ящик». Как и в романе «Сожженная карта» главный герой пытается скрыться от общества, но не путем бегства от него, а надев на себя ящик и превратившись тем самым в некое новое существо (которое олицетворяет бегство от общества). Ящик позволят избавиться от многих предрассудков, а также позволяет увидеть все в истинном свете. От внимательного взгляда «человека-ящика» ничто не ускользает. «Глядя из ящика, можно рассмотреть и ложь, и злой умысел, укрывшийся в невидимой части пейзажа» [25, с. 44]. Так же как маска в «Чужом лице» привела к ломке всей психологии героя, так и ящик — что скрыто в нем, никому неведомо. Человек-ящик как ему кажется, почти не обременяет общество, и он хочет лишь одного — чтобы и общество не обременяло его. «Общество отвергает человека, и что ж человек тоже отвергает общество…?» [25, с. 416]. Такова нехитрая философия «человека-ящика». Через весь роман проходят два образа: образ человека, упрятавшего себя в ящик, и обнаженного человека.

В эпизоде с подростком Д. рассказывается о попытке самоутвердиться «…жажда стать сильным» [25, с. 537]. Д. Изготовил перископ и стал подсматривать за всем происходящим, оставаясь незамеченным, и это давало ему уверенность в себе и чувство силы. Наблюдая за своей учительницей физкультуры, он попадается, за это его заставляют раздеться. Абэ показывает, что такое понимание обнаженности, естественности чуждо людям, воспитанным в духе недоверия к человеку. Для них обнаженность — наказание. Они живут еще некими категориями средневековья, ставившего к позорному столбу обнаженного человека. И когда подростка заставляют обнажиться, т. е. выставляют на осмеяние, этот, казалось бы, незначительный эпизод ломает всю его жизнь. До конца дней он обрекается на одиночество, что с предельностью показано в его сне о неудачной женитьбе.

В романе К. Абэ «Человек-ящик» взаимосвязь вымышленного и реальных миров существует постоянно. Автор использует как реальные, так и вымышленные факты, чтобы подчеркнуть, что мир его романа далеко не вымышленный, а лишь несколько деформированный. Будучи противником бегства человека от общества Абэ — приводит своего героя к тому, что он снимает яшик, но вернуться к людям гораздо сложнее, чем уйти от них.

Анализируя героев Кобо Абэ, становится ясна психология его героев и их поведения в конкретных ситуациях. Мы понимаем, почему один герой надевает маску, почему другой бежит из семьи, а другой надевает ящик. Его герои находят свои отражения в реальной жизни.

Интересные факты «ролевого поведения» мы находим в произведениях французского писателя-философа Альбера Камю.

Повесть «Падение» построена в виде монолога-исповеди главного героя некого Жан-Батиста Кламанса (как он себя называет). Действия повести происходят в городе Амстердаме (самом «свободном» городе мира). Опустившийся завсегдатай одного из сомнительных матросских кабаков Амстердама, в прошлом блестящий парижский адвокат, а ныне советчик контрабандистов, наркоторговцев, воров и проституток, за несколько вечеров выворачивает наизнанку свое нутро перед незнакомым соотечественником. Сам он дает характеристику: «Двуликий. Обаятельный Янус». А сверху девиз: «не доверяйте ему». На визитных же карточках будет напечатано: «Жан-Батист Кламанс, комендант» [33, с. 405].

Главный герой рассказывает, что «…несколько лет назад был адвокатом в Париже… Я специализировался на благородных делах; на защите вдов и сирот…. Я пребывал в лагере справедливости, и этого было достаточно для моего душевного спокойствия. Чувство своей правоты, удовлетворенности победой над противником и уважения к самому себе — все это … мощные пружины, помогающие выстоять в борьбе и даже идти вперед» [33, с. 386- 389]. И далее он хвалится (и самолюбуется) своим прошлым (своей профессией): «…я был поистине безупречен в своей профессиональной деятельности.

Я никогда не принимал взяток, это уже самой собой разумеется, и никогда не унижался до каких-нибудь махинаций. И, что еще реже бывает, я никогда не соглашался льстить какому-нибудь журналисту, что бы он благосклонно отозвался обо мне, или какому-нибудь чиновнику, чье расположение было бы мне полезно. Два-три раза мне представлялся случай получить орден Почетного легиона, и я отказывался со скромным достоинством находя в этом истинную себе награду. Наконец, я никогда не брал платы с бедняков…» [33, с. 390]. Причем, его игра на публику не ограничивалась профессиональной деятельностью, он продолжал игру и в обыденной жизни: «Отдать свое место в театре для того, чтобы влюбленные могли сидеть рядышком, услужить в вагоне железной дороги молодой девушке, любезно водрузив ее чемодан на багажную полку, слишком высокую для нее — все эти подвиги я совершал чаще, чем другие люди, потому что ловил и этому случай и потому, что они доставляли наслаждение…. Я слыл человеком щедрым и действительно был таковым…. Мне нисколько не было жаль расставаться с отдаваемой вещью или суммой денег, наоборот я извлекал из этого радость» [33, с. 391].

Во всех житейских мелочах герой данной повести стремится быть лучше и выше всех: «В конце концов — говорит герой – жить, возвышаясь над другими, — вот единственная оставшаяся нам возможность добиться восторженных взглядов и приветственных криков толпы» [33, с. 393]. Далее он признается в своем двуличии: «Так уже скорей человек, дорогой мой, это двуликое существо: он не может любить, не любя при этом себя…» [33, с. 398].    Истинная цель главного героя блистать в обществе, чтобы им восхищались. Люди для него всего лишь «зеркала», в которых отражается его «блестящий образ».

Между тем внутри своей души он презирает тех людей, перед которыми разыгрывает комедию, он признает, что хотел бы толкать слепых, гнать нищих, отхлестывать сирот по щекам и т. п. В своих рассуждениях он оправдывает преступников: «Время от времени сутенеры тут устраивают поножовщину или перестрелку, но не думайте, что они кровожадны. Роль этого требует, вот и все; они умирают от страха, выпуская последние пули. И все же я считаю-их людьми более нравственными, чем те, кто убивает, так сказать по-семейному, берет измором» [33, с. 383].

В отношениях с женщинами герой ведет себя очень цинично, он завоевывает их и бросает, по его мнению, все женщины одинаково глупы и коварны (к каждой требуется определенный подход, но результат контактов с ними один и тот же).

Дважды в ходе повествования самолюбие главного героя подвергается серьезному испытанию. Первый раз, когда он получил оплеуху от мотоциклиста во время автомобильной пробки, для него страшна не сила оплеухи, а то, что она была сделана всенародно, и он, кем все восхищались, сделался, пусть на короткое время, посмешищем. И другой показательный случай, гуляя ночью по городу, герой увидел девушку, которая прыгнула в воду с моста, первая его реакция была броситься спасать (по его словам, он был отличным пловцом), но, оглядевшись, не увидев никакой публики, он прошел мимо (для актера Жан-Батиста Кламанса вода оказалась очень холодной, и не было того, кто бы аплодировал).

И ещё одним эпизодом повести, достойным внимания, является пребывание героя в концлагере во время войны. В лагерь он попадает естественно не из-за того, что был в сопротивлении, а потому, что в нем была его очередная любовница и его арестовали за кампанию. Пребывая в лагере (в Северной Африке), он знакомится с набожным французом, которого называет Дюгесклен (герой столетней войны, автор). Дюгесклен предлагает избрать среди заключенных папу Римского. На роль папы выдвинули Жан-Батиста Кламанса: «…я несколько недель исполнял обязанности папы Римского, и при том самым серьезным образом…. Право, я был чем-то вроде начальника группы или секретаря ячейки. Остальные, даже неверующие люди, привыкли повиноваться мне…. Кроме нашей, образовались и другие группы, люди объединялись по политическим взглядам или по вероисповеданию, и каждая группа покровительствовала своим, то есть поступала против совести. Но даже в своей группе я не мог установить полного равенства. В зависимости от состояния здоровья моих товарищей или от тяжести работ…» [33, с. 443]. После смерти Дюгесклена — олицетворявшего совесть, а тем самым, контроль, новоявленный папа Римский: «…Выпил воду умирающего товарища…. Ту воду — говорит он — я выпил, убеждая, себя… что я нужен товарищам, и я должен ради них сохранить себе жизнь…. А глубочайшая моя мысль была… надо прощать папе…» [33, с. 449].

Все «раскаянье» бывшего адвоката вначале выглядит, как вполне откровенное, но уже примерно с третьего вечера появляется подозрение, и не является ли этот монолог разыгрыванием очередной, может быть, последней сцены, старого лицемера, обожающего «театр» и привыкшего всегда ломать комедию.

Для чего же теперешний фарс искренности? Всего, скорее для того, чтобы нарисовать свой автопортрет, но особый, вобравший в себя в частности и те черты очередного собеседника: тот ведь доверчиво, на протяжении всей «исповеди», внимает чужим признаниям и тем более ошеломлен, когда вдруг обнаруживает, что очутился перед зеркалом и уже давно созерцает в нем самого себя. Чья же история все-таки прошла перед нами — кающегося или слушателя, тоже парижского адвоката, чью биографию в ходе беседы частично угадал, а частично домыслил бывалый «лицедей». Скорее всего, обоих.  Автопортрет — зеркало — это нечто «карнавальной маски» для обоих, здесь приметы разных лиц совмещены в одну огрубленную, застывшую и все же достоверную физиономию многих людей.

В другой знаменитой повести Альбера Камю — «Посторонний» — раскрываются аспекты лицемерия «общественной морали», которые заставляют людей лгать, лицемерить, прикидываться и жестоко мстить тем, кто не желает играть в подобные игры. Действие повести происходит в Северной Африке. Главный герой некто Мерсо совершил убийство и ожидает смертной казни после суда.

Герой повести «чужой», «посторонний». Мерсо совершил убийство фактически обороняясь, но судебная «фемида» видит в этом «жестокое, циничное» преступление — почему? Герой повести осужден, потому что не играет в игру тех, кто его окружает. В этом смысле он чужд обществу, в котором он живет. Он бродит в стороне от других окраин жизни частной, уединенной, чувствительной. Он отказывается лгать. Он говорит то, что есть на самом деле, он избегает маскировки, и вот уже общество ощущает себя под угрозой.

В повести встреча с лицемерием происходит с первой же главы, когда Мерсо получает телеграмму о смерти матери. Мерсо отпрашивается с работы. Хозяин не спешит выразить соболезнования: в одежде подчиненного нет примет траура — значит, смерти как бы ещё нет. Другое дело — после похорон — тогда это будет факт запротоколированный. Вежливость подобного типа — бюрократическая «галочка». На похоронах, по мнению многих, Мерсо ведет себя как-то не естественно, он не рыдает, не рвет на себе волосы и даже отказывается открыть гроб, чтобы последний раз взглянуть на свою покойную мать. Все это вызывает к нему неприязнь со стороны окружающих. Многие окружающие его люди живут как бы двойной жизнью, приспосабливаются, или кичатся своим положением (своей ролью). Вот, например, сторож в богадельне: «Меня поразил тон, которым он произносил «они», «эти самые» или (изредка) «старичье», когда он говорил об обитателях богадельни, хотя многие из них были не старше его. Но, разумеется, он занимал совсем другое положение. Он ведь состоял сторожем и в некотором роде был начальником над ними» [33, с. 55]. И другой пример двойной жизни: «…в эту минуту вошел мой второй сосед…. В квартале говорили, что он сутенер, живет за счет женщин. Однако, когда спрашивают, какая у него специальность, он называет себя кладовщиком. В общем, его очень не любят, но не показывают виду…» [33, с. 68].

Преступление Мерсо происходит в конце первой части повествования, а во второй части «Постороннего» происходит перелицовка одной заурядной жизни в житие злодея. Ему (Мерсо) припоминают все — и сухие глаза на похоронах матери, и знакомство с соседом сутенером, и принадлежность к распутному дну, и неверие в Бога. Постепенно сам поступок отодвигается на задний план, вперед же выходит, в общем-то, неподсудное, частное, но тем более злостное в глазах стражей правосудия уклонение от почитаемых ими условностей. А над всей этой зловещей перекройкой витает дух ханжества: оно-то и есть оплот добродетели, залог сохранности всего общественного организма. Мерсо отправляют на эшафот, в сущности, не за совершенное им убийство, а за то, что он пренебрег лицемерием, из которого соткана мораль формального долга. Официальные лица, судилища, следователь, священник — смутно подозревают, что в нежелании неверующего Мерсо слова уверовать в их бога, само средоточие и освещение их убеждений и поступков есть какая- то своя истина и это выводит их из себя. Хозяева положения сперва униженно увещевают жертву, а потом мстительно расправляются с ней, носительницей инакомыслия. Незадачливый зритель Мерсо — «лишний» в игре защиты и обвинения, где ставкой служит его жизнь, но правила, которые ему неведомы. Ходы игроков загадочны и вызывают у него головокружение, мысль о иллюзорности, призрачности происходящего. Мерсо платит судьям их же монетой: для них он враждебно-странен, они же в свою очередь «отстранены» его взглядом, обращены в устроителей трагикомического обряда.

Вообще проблемы правого и неправого суда над человеком встречаются в художественной литературе достаточно часто, например, у Луиджи Пиранделло в романе «Кто-то, никто, сто тысяч». В новеллах Ги де Мопассана: «Веревочка» и «Розали Прюдан».

В первом произведении герой дядюшка Окшан нашел веревочку, наклонился и поднял ее, казалось бы, что тут необычного, но именно в этот день некто Ульбек из Манневиля потерял свой кошелек с большой суммой денег. Естественно, что все обвиняют Окшана в краже и создают вокруг его невыносимую обстановку (положение усугубляется тем, что Окшан выходец из Нормандии и живет в другой местности, где нормандцев считают мошенниками). Отношение к Окшану не меняется и после того, когда злополучный кошель найден (Люди начинают обвинять несчастного, что он специально подбросил кошель, испугавшись последствий). «Шутники, чтобы позабавиться, заставляли его теперь рассказать про «веревочку», как заставляли солдата, побывшего на войне… Его подорванные душевные силы угасали…Дядюшка Окшан умер. И даже в предсмертном бреду доказывал свою невиновность — Веревочка!…Веревочка!… Да вот они, господин мэр» [34, с. 343-344].

В новелле «Розали Прюдан» осуждается женщина, совершившая детоубийств. Казалось бы, что может быть более ужаснее. Однако дело не гак просто, как кажется на первый взгляд. Ее главные обличители хозяева «добропорядочные» уважаемые граждане Варамбо. Однако в ходе суда открываются многие факты издевательств хозяев над своей прислугой (в том числе и сексуальных домогательств хозяина и его племянника), маленькое жалованье, из которого за малейшую провинность удерживаются штрафы. Например, хозяйка, которая грозилась выбросить служанку на улицу, в случае, если та родит ребенка и многое другое. «Девицу Розали Прюдан оправдали» [34, с. 451].

Интересные взгляды на ролевое поведение личности открываются в произведениях Брехта Б. В частности, в пьесе «Театр». Брехт Б. Отвергает взгляд на личность как на пассивную жертву обстоятельств. Главный герой его произведения Галилео Галилей (реальная историческая личность). Автор утверждает, что в судьбе Галилея нет ничего фатального, что он всегда имел возможность выбора. Галилей сделал великое открытие, но не мог при желании, воздержаться от его опубликования.

«Коперник уклонился от борьбы, он лежал на нем он согласился, чтобы его открытие прочитали после смерти…. Галилей боролся, и сам же эту борьбу предал». [39, с. 361]. Галилей начал с того, что отверг путь компромисса. Разговор его с маленьким монахом является столкновением двух тенденций. Маленький монах считает, что истина, открытая Галилеем, бесчеловечна, поскольку лишает людей спасения. Галилей же считает, что — «Смирение с долгой не улучшает жизнь бедняков». Поэтому истина просто необходима, она открывает глаза и дает возможность подготовиться к худшему. Интересно описаны встречи Галилея с кардиналом Барбети. Барбети как и Галилей является ученым; он сочувственно относится к его взглядам, более того, он их разделяет. Но вот кардинал Барбети становится папой Урбаном 8 и его отношение к взглядам ученого резко меняется, он становится одним из преследователей Галилея (новое положение к этому обязывает). Интересна встреча Галилея и Урбана 8 на маскараде, где папа, прикрываясь маской, высказывает некоторые откровения, но признается, что когда он ее снимет, то будет вести себя в соответствии с саном. Перед Галилеем ставится дилемма либо отказаться от своих взглядов (это значит выбрать жизнь), либо продолжать упорствовать в своей правоте (это значит выбрать смерть). Галилей выбирает жизнь, как наверное, выбрали бы многие на его месте, при этом внутренне оставаясь при своем мнении. Таким образом, он как бы надевает «маску» на свое «Я».

И. С. Кон пишет что: «Объявляя какие-то аспекты своего поведения «не подлинными», человек противопоставляет их своему «настоящему Я». Но что такое Я?… представление человека о самом себе не ограничивается образом своего собственного тела, но включает многочисленные социальные моменты — представление о своих интеллектуальных, моральных и иных качествах, систему самооценок и т. п., которые могут сложиться лишь в ходе общения с другими людьми.

«Рефлексивное (сознаваемое) Я не только отражает фактическую структуру отношений личности с другими людьми, но и выражает ее нереализованные надежды, стремления и страхи». [9, с. 171]

Многочисленные психологические исследования показывают, что каждый человек имеет не один, а множество образов собственного Я, построенных под различными углами зрения: каким я вижу себя в данный момент, каким я стремлюсь стать, каким Я должен быть, исходя из многих моих моральных принципов, каким я хотел бы быть, чтобы меня видели окружающие и т. д., и т. п.

«Все эти образы существенны для понимания внутреннего мира индивида, все они многочисленными нитями связаны с его прошлым опытом и взаимодействием с другими людьми. Однако они существуют лишь внутри самосознания их нельзя наблюдать «объективно», т. к. в поступках, жестах и словах выражается не отдельный акт самосознания, а целостная личность, которой эти акты принадлежат» [9, с. 171].

Правда можно судить о каждой личности по ее поступкам (как говорится в Библии:…по плодам их узнаете). Но один и тот же поступок может быть продиктован разными мотивами (по Гоффману честный и циничный актер). Поэтому возникает ещё одна проблема множественности человеческого «Я», которая частично рассматривалась немного ранее. Эта проблема интересовала многих писателей.

JL Пиранделло пишет: «В каждом из нас — целый мир, и в каждом этот мир свой особенный. Как же мы можем понять друг друга, господа, если в свои слова я вкладываю только то, что заключено во мне, а собеседник мой улавливает в них лишь то, что согласно с его собственным миром? Мы только думаем, что друг друга понимаем, а на самом деле нам никогда не столковаться» [36, с. 303]. Вторая особенность — это множественность, раздробленность человеческого Я. Как пишет тот же Пиранделло: «каждый из нас — напрасно воображает себя «одним», неизменно единым, целым в то время как в нас «сто», «тысяча» и больше видимостей… В каждом из нас сидит способность быть с одним, одним с другим! А при этом мы тесним себя иллюзией, что останемся одними и теми же для всех, что сохраняем единое нутро, во всех наших проявлениях! Совершеннейшая чепуха!» [36, с. 370].

С этих точек зрения интересна новелла австралийского писателя Уильяма Невила Скотта «Маски».

Главный герой бывший солдат, ныне делец и отец семейства. О своей жизни как смене «масок» (ролей): «… это моя маска, и вот я заключил ещё одну сделку» [43, с. 195]. «… что бы все знали, что ты был в армии, что ты бывший Солдат — с большой буквы!» Это тоже маска, и вот я заключил ещё одну сделку… Конечно, говаривал Джо, это благочестивая маска не подходит для наших ежегодных собраний, которые каждый раз устраивают в другом штате» [40, с. 196]. Идеалом для героя является его друг Джо и он сам себе внушает: «Ты должен стараться во всем походить на Джо. Добиваться таких же показателей, как у него и все будет в порядке…. Я был горд, что у меня получается подражать ему именно так: лепится «маска» — и значит я заключил еще одну сделку» [40, с. 197]. В семейных отношениях героя так же есть особые роли: «Для них (детей и жены) у меня есть другая маска…. Для них у меня добрая маска». [40, с. 197-198]. «Для хозяина у меня тоже есть маска, как раз такая, какая нужно. Все, что от вас требуется — это только верить в товар, который нужно продать, а этот товар — вы сами. Вы должны верить в себя и тогда выиграете игру» [40, с. 198].

Однако, по мнению героя, когда он был в армии и участвовал в военных действиях, то среди товарищей, с которыми он рисковал жизнью, маски были не нужны. «В нашем взводе была четверка: Мэк, Робби, Лодри и я. Для этих трех мне не нужна была «маска». Нельзя носить маску, когда вместе ешь, спишь, дерешься и, прямо сказать, живешь в той же шкуре, что твои товарищи» [43, с. 199]. Это, по мнению главного героя, была настоящая жизнь — жизнь без масок. И как я иногда думаю, что может быть действительно, когда человек ходит на краю гибели, ему не требуется какие-либо особые «роли-маски» и «ролевая теория здесь работает несколько в другом плане!?

Заключая свое повествование, герой Скотта У. Н. подытоживает: «Может быть, мы придумали, какими мы были в те дни, и нам не хочется портить «маски» [40, с. 199].

И действительно, общаясь со множеством людей, человек физически не может уловить конкретную индивидуальность каждого, он воспринимает и оценивает их стереотипно, сквозь призму выполнения ими социальных ролей и своего собственного отношения к этим социальным ролям. Эта невольная «деперсонализация», при которой человек оценивается не как целостная личность, по его собственным, индивидуальным критериям, а как объект, в свете какой-то усредненной, абстрактной нормы, несомненно, ограничивает глубину взаимопонимания. Для общения с посторонними людьми или общение с близкими по каким-либо общим вопросам, эта стереотипность срабатывает и она принципиально неустранима в массовых процессах. Но эта стереотипность не всегда срабатывает в близких межличностных отношениях. И в отношениях каких-либо экстремальных ситуациях.

О многоликости человеческой личности о множественности и многообразии человеческого «Я» рассказывается в мистическом, филосовско-психологическом романе Германа Гессе «Степной волк».

Главным героем романа является интеллигент Гарри Галлер — враг мещанства, насилия, экстремизма и милитаризма.

Гарри Галлер считает, что у него две души: одна — душа эстета, интеллектуала и гуманиста (это душа человека), а другая душа — душа дикого зверя (это душа «степного волка»). «… В нем было две природы — человеческая и волчья, такова была его судьба, судьба возможно, не столь уж особенная и редкая».

И далее автор пишет — «… по слухам, немало людей, в которых было что-то от собаки или от лисы, от рыбы или от змеи… и т. п.» [27, с. 59]. Обе эти части души то враждовали друг с другом, то верх брала одна, то другая уходила и ждала своего часа. Если верх брало человеческое, то: «у человека всегда есть возможность целиком отдаться духовной жизни, приблизиться к божественному началу, к идеалу святого» [27, с. 69]. В тоже время душа человека мирилась с мещанским миром, мирилась с действительностью и могла погрязнуть в самодовольстве и самоуспокоенности. Душа волка напротив жила вне мещанского мира, противилась общим социальным нормам: «…желание отдаться своим инстинктам, своим чувственным желаниям и направить все свои усилия на получение мгновенной радости» [27, с. 69]. Душа волка, кроме всего прочего, это душа бунтаря, которой тесны рамки буржуазного мира.

Гарри Галлер — человек, хотя еще нестарый, но многое смог узнать и испытать за свою жизнь. «Все, кому случалось его полюбить, видели лишь одну его сторону. Многие любили его как тонкого, умного и самобытного человека и потом, когда вдруг обнаруживали в нем волка, ужасались и разочаровывались. А не обнаружить они не могли, ибо Гарри, как всякий, хотел, чтобы его любили всего целиком и поэтому не мог скрыть, спрятать за ложью волка именно от тех, чьей любовью он дорожил. Но были и такие, которые любили в нем именно волка, именно свободу, дикость, опасную неукротимость, и их опять-таки он страшно разочаровывал и огорчал, когда вдруг оказывалось, что этот дикий злой волк — еще и человек, еще хочет слушать Моцарта, читать стихи и иметь человеческие идеалы» [27, с. 61]. Что бы выживать в этом мире, вращаться в различных сферах общества, человеку вообще и Гарри Геллеру в частности, необходимо приспосабливаться, менять роли (маски) и эксплуатировать разные стороны своего «Я».

Все существование личности — это вечный компромисс (своеобразный театр). «Человек и волк вынуждены были познать друг друга без фальсификации масок и эмоций, вынуждены были прямо посмотреть друг другу в глаза. Тут они должны либо взорваться и разойтись навсегда, либо у них появился бы юмор, и они вступили бы в брак по расчету» [27, с. 73]. Гарри Галле всю свою жизнь подавлял в себе волка, ему очень часто бывало стыдно за некоторые свои мысли и чувства, такое поведение навязывалось воспитанием и тем кругом, которому он, по его мнению, принадлежал. Каждый человек стремится взглянуть на себя со стороны и дать себе оценку. «Нас не должно удивлять, что такой сведущий человек…как Гарри, считает себя «степным волком», сводя богатый и сложный строй своей жизни к столь простой, столь примитивной формуле. Способностью думать человек обладает лишь в небольшой мере, и даже самый духовный и самый образованный человек видит мир и себя самого всегда сквозь очки очень наивных и упрощенных, льстивых формул — и особенно себя самого» [27, с. 76].

Кардинальным образом меняет жизнь Гарри Галлера встреча с девушкой Герминой, именно она открывает перед ним многообразие человеческой натуры. «В действительности же любое «Я» даже самое наивное — это не единство, а многосложнейший мир, это маленькое звездное небо, хаос форм, ступеней и состояний, наследственности и возможностей» [27, с. 76]. Термина становится своеобразным «зеркалом» для главного героя, в котором отражаются тысячи его «Я». «… я потому тебе нравлюсь и важна для тебя, что я дала тебе как бы зеркало, что во мне есть что-то такое, что отвечает тебе и тебя понимает! Вообще-то всем людям надо быть друг для друга такими зеркалами, надо бы так отвечать, так соответствовать друг другу, но такие чудаки, как ты, — редкость и легко сбиваются на другое, Они — как околдованные не видят друг друга, ничего не умеют увидеть и прочесть в чужих глазах, им не до чего нет дела» [27, с. 129].

Термина открывает для Гарри так называемый «мистический театр», в котором рушится граница между личностью и окружением, в этом театре главный герой ощущает себя во многих ролях, непохожих друг на друга, в этом театре реализовываются многие его потаенные мечты. Главный герой понимает, что: «Каждый человек состоит из десятка, из сотни, из тысячи душ» [27, c. 137].

И что каждый человек в разных ситуациях вынужден многократно менять маски. В любом человеческом поведении присутствует момент игры. Ожидание окружающих и собственные представления личности об этих ожиданиях, давят на личность, заставляя ее — осознанно или неосознанно — учитывать их в своем поведении. Как пишет И. С. Кон: «Один и тот же разговор протекает совершенно по-разному, в зависимости от того происходят они с глазу на глаз, или в присутствии третьего лица, или публично на собрании [9, с. 173]. Отсюда сложная проблема «расшифровки» мотивов повеления человека на основе ограниченных, а то и умышленно искаженных внешних данных. Но «играть роль» только для других невозможно. Это осознает и Гарри Галлер. Человек, сознающий себя «в роли» становится не только актером и режиссером, но и зрителем собственных поступков. Это вносит в его поведение элементы отчужденности и рефлективности. Его отношение к другим людям опосредуется отношениям к себе как исполнителю роли: прежде чем реагировать на внешний стимул, он должен согласовать свою реакцию с логикой, принятой на себя роли. Он ведет себя так, как если бы он был не самим собою, а кем-то другим, и это порождает у него внутреннюю напряженность, чувство неестественности своего поведения (даже если окружающие этого не видят).

Ещё одной интересной мыслью в романе «Степной волк» является утверждение Термины, что «зверь», составляющий часть души человека отнюдь не равен животному в природе — «До чего глупо звучат такие слова — «зверь», «хищное животное»! Не надо так говорить о животных. Конечно, они часто бывают страшными, но все-таки они куда более настоящие, чем люди» [27, c. 118]. И далее — «…Они (животные) не хотят тебе льстить, и не хотят производить на тебя какое-то впечатление. Ничего показного. Какие они есть, такие и есть, как камни, цветы или как звезды на небе» [27, с. 123]. Зверь же, который является частью человеческого «Я» — жесток, расчетлив и бескомпромиссен, он обладает разумом. Он может притворяться и менять маски. Показателен в этом отношении разговор главного героя романа с профессором-востоковедом, который был во время войны идеологом милитаризма и, который после поражения Германии, вновь призывает к войне. Гарри Галлер выступает против войны и ее пропаганды: «… война будет в человеке «зверя», который может подавлять все человеческое, калечить души, атрофировать совесть» [27, с. 126].

В романе показываются воспоминания главного героя о войне, о тысячах трупов и солдат, одетых в одинаковую форму и противогазы (со зверем в душе). Гарри Галлер обвиняет в этом интеллигенцию за ее роль в тех событиях: «Мы, люди интеллигентные, все сплошь не знали действительности, были чужды ей и враждебны, а потому и в нашей немецкой действительности, в нашей истории, в нашей политике, в нашем общественном мнении роль интеллекта была такой жалкой…» [27, с. 146]. В этом отношении очень показательна, описываемая в романе исповедь некоего Густава: «Понятия о долге у меня, правда, нет, уже нет. Прежде мне по обязанности приходилось много заниматься этим понятием, я был профессором богословия. Кроме того, я был солдатом и участвовал в войне. В том, что мне казалось долгом, и что мне приказывало начальство, ничего хорошего не было, я всегда предпочитал бы делать прямо противоположное. Но если у меня нет понятия о долге, то, зато у меня есть понятие о вине, а это может быть, одно и тоже. Поскольку я рожден матерью, я виновен, я осужден жить, обязан быть подданным какого-то государства, быть солдатом, убивать, платить налоги для гонки вооружений. И сейчас вот, сию минуту, вина жизни слова, как когда-то во время войны, привела меня к необходимости убивать, платить налоги для гонки вооружений. И сейчас вот, сию минуту, вина жизни снова, как когда-то во время войны, привела меня к необходимости убивать. Но на этот раз я убиваю без отвращения, я смирился со своей виной, я ничего не имею против того, чтобы этот глупый закупоренный мир рухнул» [27, с. 192-193].

Таким образом, можно отметить, что человек не может при всем своем желании полностью «слиться» со своей социальной ролью, но она навязывает определенные стандарты поведения, которые могут подавлять некоторые элементы собственного «Я», а иногда и служить оправданием того или иного поведения.

В конце романа «Степной волк» Гарри Галлеру кажется, что он начинает понимать «смысл игры» и у него возникает ощущения того, что он, когда- нибудь сыграет ее получше. Овладение мастерством «игры» включает в себя некий этический момент. Мастерство означает способность отличить случайное от существенного, отбросить случайное, посвятить усилие высшему.

Различные аспекты «ролевой теории личности» открываются и в произведениях многих русских писателей 19 — начала 20 веков, мы рассмотрим лишь Гоголя Н. В. («Мертвые души»), Островского А. Н. («На всякого мудреца довольно простоты»), Чехова А. П. («Архирей» и ряд других.)

Проанализировав поэму Гоголя Н. В. «Мертвые души», можно сказать, что Главный герой Чичиков Г. И. Является ярким примером «играния ролей».

Как отмечается психологом Свенцицким А. Л.: «Начиная с раннего детства, личность в процессе социализации получает от окружающих ее людей (родителей, воспитателей, учителей, товарищей и др.) определенные знания о содержании различных ролей. Информацию о ролевом поведении человек так же получает, наблюдая за другими людьми…» [17, с. 306].

Рассмотрим, как происходило «зарождение» ролевого поведения Чичикова. Еще в детстве он получил от отца наставление, как выбраться в люди: «Смотри же Павлуша, не дури и не повестничай…. Угождай учителям и начальникам…водись с теми, которые побогаче, чтобы при случае могли быть тебе полезными…и больше, всего береги и копи копейку: эта вещь надежнее всего на свете» [28, с. 245]. Этот завет отца Павел Иванович положил в основу своих отношений с людьми еще со школьной скамьи. «В училище он не отличался особенными способностями к наукам…отличался он больше прилежанием и опрятностью» [28, с. 247]. Он быстро добился расположения учителей. Служба в различных учреждениях развила и отшлифовала в Чичикове его природный ум, ловкую изобретательность и лицемерие, терпение, умение постигать ум начальства, нащупать слабую струнку в душе человека и умело воздействовать на нее. Рассмотреть это можно на следующем примере: когда Чичиков служил под начальством престарелого «поветчика»: «…который был… какой-то каменный, бесчувственный и не потрясаемый. И казалось, что никакими средствами нельзя было подбиться к такому человеку и привлечь его расположения» [28, с. 249]. Чичиков решил сначала угождать во всех мелочах, а затем стал действовать через его дочь, разыгрывая роль влюбленного, а «поветчика» называл папенькой. После того, как добился своего назначения на нужный ему пост, он перестал называть «поветчика» папенькой и ухаживать за его дочерью. И в дальнейшем Гоголь показывает, как Чичиков постоянно меняется в зависимости от того, с кем и о чем он разговаривает. Отправляясь на бал к губернатору, он целый час проводит перед зеркалом, изучая различные выражения лица и манеры, что бы применить их не балу: «Пробовалось сообщить ему (лицу) множество разных выражений: то важное и степенное, то почтительное, но с некоторой улыбкою, то простовато почтительное без улыбки; отпущено было в зеркало несколько поклонов в сопровождении неясных звуков, похожих на французские» [28, с. 236]. Пуская в ход «расторопность», «проницательность» и «прозорливость» Чичиков смог очаровать весь губернский город

В наибольшей степени «играние ролей» Чичиковым проявляется при встречах с помещиками Маниловым, Собакевичем, Коробочкой, Ноздревым и Плюшкиным. В доме каждого из них он ведет себя соответствующим образом, в соответствии с обстановкой, и почти со всеми ему удается договорится (кроме Ноздрева). Каждый из помещиков представляет определенный тип характера и к каждому главный находит свою особую «маску». Почему не получается с Ноздревым? Я думаю, прежде всего, из-за того, что тот слишком маргинален и в его поведении нет устоявшихся принципов.

Кроме «ролевого поведения», мы очень мало находим сведений о так называемых глубинных личностных чертах героя. Что скрывается за масками лицемера? Естественно в первую очередь замечается корыстный, двуличный и подлый человек, но в тоже время Гоголь Н. В. отмечает и положительные стороны личности главного героя. Он сочувствует нищим, заботится о своих слугах (насколько это возможно). И особенно показательно, Чичиков хотел стать родоначальником большого семейства и оставить своим детям большое наследство. «…А, что скажут дети?» [28, с. 259].

На протяжении почти всей поэмы Гоголь дает также понять, что сама существующая в тогдашней России система заставляет людей притворяться и именно она рождает людей подобных Чичикову.

Несколько похожие аспекты «ролевого поведения» мы находим в пьесе Островского А. Н. «На всякого мудреца довольно простоты». «Играние ролей» в этой пьесе отражается как своего рода «ключ» для вхождения в определенный круг людей и достичь особого положения (роли которые играет главный герой пьесы Глумов — являются ключом к положению).

Главный герой пьесы Егор Глумов; кем он был до начала излагаемых в пьесе событий? Всего скорее он был сатирическим писателем: «…писал эпиграммы на всю Москву»? [37, с. 430].

Сама фамилия Глумов говорит о его занятиях в прошлом. В один прекрасный момент Егор Глумов понимает: «…Над глупыми людьми не надо смеяться, надо уметь пользоваться их слабостями…» [37, с430]. Глумов решается разорвать со старыми связями, оставить эпиграммы. «Этот род поэзии, кроме вреда, ничего не приносит автору» [37, с. 430]. Однако видимо предстоящее мероприятие не соответствует его личному «Я», ему противно унижаться и, поэтому, он заводит дневник (своеобразное смещение). «Всю желчь — говорит Глумов, — которая будет накапливаться в душе, я буду сбывать в этот дневник, а на устах останется только мед. Одни, в ночной тиши, я буду вести летопись людской пошлости. Эта рукопись не предназначается для публики, я один буду и автором, и читателем. Разве со временем, когда укреплюсь на прочном фундаменте, сделаю из них извлечение» [37, с430].

Первое, что делает Егор Глумов — это сходится со своим дальним родственником Нилом Федосеевичем Мамаевым. Глумов знает, что Мамаев любит всех поучать и поэтому играет роль простака, ловит каждое дядино слово, добивается его расположения и начинает им манипулировать. Мамаев знакомит Глумова с Крутитским (бывшим военным). Глумов берется помочь ему написать трактат. Глумов в его присутствии изображает солдафона – стоит на вытяжку, щелкает каблуками и тем самым вскоре добивается его расположения. Глумов играет роль страстного влюбленного в свою тетку Клеопатру Львовну и тоже добивается от нее расположения. Она знакомит его с Городу иным.

Городулин слывет в обществе либералом. С ним Глумов ведет себя свободно и даже несколько развязно, играя роль вольнодумца. Его умение хорошо говорить поражает Городулина, который просит написать Глумова речь для «спитча».

Все перечисленные выше персонажи (кроме тетки) рекомендуют Глумова Турусиной — богатой даме, у которой на выданье племянница с большим приданным.

Однако, когда, казалось бы, цель главного героя достигнута, в руки этого общества попадает дневник Глумова. Кажется, все… Полный крах всех надежд. Но оказывается, что такой человек как Глумов нужен этому обществу, вернее не он лично, а нужны те роли, которые он играет. «Я нужен вам господа. Без такого человека, как я, вам нельзя жить…. Вам, дядюшка я…нужен. Даже прислуга ни за какие деньги не соглашается слушать ваших наставлений, а я слушаю даром…. И вам Иван Иваныч, я нужен…. И вам, тетушка, нужен…» [37, с. 499].

Пьеса заканчивается тем, что Глумов покидает дом Турусиных, Общество решает наказать его, но вернуть обратно, так как Глумов (его роли) им просто необходимы.

Достаточно полно раскрываются многие аспекты «ролевого поведения» в произведениях Чехова А. П., взять хотя бы такие как «Хамелеон», «Маска», «Человек в футляре», «Ионыч» и многие другие. Мы рассмотрим повесть «Архирей».

Психолог Свенцицкий А. Л. выделяет такой феномен как ролевая перегрузка: «Она наблюдается тогда, когда человек должен выполнять чересчур много социальных ролей» [17, с. 311]. Но «ролевая перегрузка» может возникать и в том случае, если одна взятая роль является личности не под силу. В повести «Архирей» показан образ «святого Петра». Выходец из бедной духовной семьи: «Отец его был Дьякон, дед — священник, прадед — дьякон, и весь род его, быть может, со времен принятия на Руси христианства, принадлежал к духовенству, и любовь его к церковным службам, духовенству, к звону колоколов была у него врожденной» [38, с. 324]. Самой судьбой Петру надо было быть священником. И он стал им, но судьба была к нему более благосклонней: у него пошла хорошо учеба он закончил семинарию, учился за границей, после этого преподавал богословие в семинарии. И венцом его карьеры было назначение на пост архирея в одной из губерен. Заняв пост архирея, Петр испытывает одиночество. С ним никто не разговаривал просто так: «…казалось, что все лица — и старые, и молодые, и мужские, и женские — походили одно на другое» [38, с. 309]. «…народ казался ему грубым, женщины — просительницы скучными и глупыми, семинаристы и их учителя необразованными и грубыми, порой дикими» [38, с. 319]. За все время архирейства, кроме старика Сисоя, никто не говорил с ним откровенно, все перед ним чувствовали себя виноватыми, даже губернатор и тот перед ним заискивал, на исповедь приезжали две генеральши, которые вели себя как простые служаки и тому подобное. «Не мог он никак привыкнуть к страху, какой он, сам того не желая, возбуждал в людях, несмотря на свой тихий, скромный нрав. Все люди в этой губернии, когда он глядел на них, казались ему маленькими, испуганными, виноватыми. В его присутствии робели все, даже старики протоиреи, все «бухались» ему в ноги, а недавно одна просительница, старая деревенская попадья, не могла выговорить ни одного слова от страха, так и ушла ни с чем. И он, который никогда не решался в проповедях говорить дурно о людях, никогда не упрекал, так как было жалко, — с просителями выходил из себя, сердился, бросал на пол прошения» [38, с. 319]. Особенно тяжелым была его встреча с матерью, которую святой Петр очень любил. «Первосвященный помнил ее с раннего детства, чуть ли не с трех лет и — как любил! Милое, дорогое и незабвенное детство!… Когда в детстве или юности он бывал нездоров, то как нежна и чутка была мать!» [38, с. 311]. Теперь он редко видел мать, а кода она к нему приехала, то вела себя как с чужим, постоянно кланялась. «И, несмотря на ласковость, с какой она говорила это, было заметно, что она стеснялась, как будто не знала, говорить ему ты или вы, смеяться или нет и как будто чувствовала себя больше дьяконицей, чем матерью» [38, с. 315] «Настроение переменялось у него как-то вдруг. Он смотрел на мать и не понимал, откуда у нее это почти темное робкое выражение лица и голоса, зачем оно, и не узнавал ее» [38, с. 315]. Когда мать с племянницей некоторое время жила у него, он слышал, как она бойко и откровенно разговаривает с Сисоем, а с ним, сыном, разговаривает как с чужим — все это его очень угнетало. Петр очень часто рассуждал сам с собой: «- Какой я архиерей? — мне бы быть деревенским священником, дьячком…или просто монахом…Меня давит все это, давит». [38, с. 325].

После того, как архиерей умирает: «…через месяц был назначен новый викарный архиерей, а о первосвященном Петре уже никто не вспоминал» [38, с. 327].

Таким образом, люди воспринимали только положение и роль архиерея и совсем не видели в нем человека — это, пожалуй, очень частая трагедия людей с высоким социальным статусом.

Подведя итог второй главы, можно отметить, что в литературных произведениях отражены самые разные аспекты «ролевой теории».

 

Заключение

Подводя общий итог данной работы, можно отметить следующие моменты: это в первую очередь важность и многоаспектность «ролевой теории личности», так как она открывает очень важные феномены как жизни в целом, так и жизни больших и малых социальных групп, и отдельных личностей (Своеобразная диалектика общего «особенного и единичного).

Кроме того, «ролевая теория личности» и интеграции ее в общество показывает основы поведения человека не как безвольно действующего по заданным и культурным шаблонам автомата, а как достаточно автономную единицу, «…в которой — как говорил Т. Шибутани — всегда остается возможность для «открытого мятежа» [24, с. 150].

Что касается художественной литературы, то, можно сказать, что она дает самую разнообразную «палитру» «ролевого поведения». Так в самых разных произведениях и у самых различных авторов мы можем найти многочисленные аспекты «ролевой теории» Проанализировав лишь небольшую часть литературных источников, автор данной работы смог выявить следующие аспекты «ролевого поведения»:

— во-первых, это конфликт собственного «Я» человека и его социальной роли (Абэ К. «Чужое лицо», Гессе Г. «Степной волк», Брехт Б. «Театр» и мн. др.);

— во-вторых, проблема «зеркального «Я» (Гессе Г. «Степной волк», Камю А. «Падение» и мн. др.);

— в-третьих, конфликт личности и социальных норм (Камю А. «Посторонний», Абэ К. «Стена. Преступление S. Кармы», Чехов А. П. «Архирей», «Дамы» и др.);

— в-четвертых, социальная роль как достижение определенного положения в обществе (Гоголь Н. В. «Мертвые души», Островский А. Н. «На всякого мудреца довольно простаты», Скотт У. Н. «Маски» и мн. др.);

— в-пятых, это борьба двух и более «Я» (Г. Гессе «Степной волк» и др.).

Существуют также и многие другие стороны отражения «ролевой теории личности» в художественной литературе. Вообще, без отражения различных аспектов этой теории нельзя создать ни один глубокий художественный образ (т. к. человек многолик). Анализ художественных произведений с точки зрения различных психологических теорий в настоящее время ведется слабо, по крайней мере, я смог найти подобный анализ только у Кона И. С., немного у Шибутани Т. и у К. Леонгарда. Поэтому, на мой взгляд, эта тема может разрабатываться в дальнейшем.

Кроме всего, я думаю, сама «ролевая теория личности» требует дальнейшего изучения и доработки (анализ различных концепций привел меня к мысли, что единой целостной ролевой теории попросту не существует).

И ещё хотелось бы отметить то, что одним из аспектов соединение психологической «ролевой теории» и художественной литературы мог бы стать анализ исторических эпох и поведение в них человека (это могло бы помочь историкам в анализе поведения личности в переломные эпохи).

Интересная мысль по этому поводу есть в романе Гессе Г. «Степной волк»: «У каждой эпохи, у каждый культуры, у каждой совокупности обычаев и традиций есть свой уклад, своя подобающая ей суровость и мягкость, своя красота и своя жестокость, какие-то страдания кажутся естественными, какое-то зло она терпеливо сносит. Настоящим страданием, адом человеческой жизни становится только там, где пересекаются две эпохи две религии, две культуры…. Но есть эпохи, когда целое поколение оказывается между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищенность и непорочность!» [27, с. 42].

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Список литературы

1.Андрееева Г. М. «Социальная психология». Москва. 2017.

2.Андреева Г. М., Богомолова Н. Н., Петровская А. А. «Современная социальная психология на Западе. Теоретические ориентации» Москва: МГУ. 1978.

3.Андриенко Е. В. «Социальная психология». Москва. 2001.

4.Зейгарник Б. В. «Теории личности в зарубежной пихологии». Москва: МГУ. 1982.

5.Коломинский Я. П. «Беседы о тайнах психики». Минск 2016.

6.Коваленко С. В., Ермолаева Л. К. «Психология». Москва. 2000.

7.Кон И. С. «В поисках себя: личность и ее самосознание» Москва. 2017.

8.Кон И. С. «Открытие Я». Москва. 2009.

9.Кон И. С. «Люди и роли» // «В мире науки». №12. 1970.

10.Кон И. С. «Категория «Я» в психологии» // «Психологический журнал». №3. 1981.

11.Кон И. С. «Психология половых различий» // «Вопросы психологии» №6. 2018.

12.Кон И. С. «Социальные личности». Москва. 2017.

13.Левитов Н.Д. «Теория ролей в психологии» // «Вопросы психологии» №6. 1969.

14.Леонтьев А. Н. «Деятельность. Сознание. Личность». Москва. 2008.

15.Леонтьев Д. А. «Очерк психологии личности» Москва. 1993.

16.Маклаков А. Г. «Общая психология». Санкт-Петербург. 2002.

17.Психология/Под. ред. А.А. Крылова. Москва. 1997.

18.Куницына В. Н., Казаринова Н. В., Погольша В. М. «Межличностное общение». Санкт-Петербург. 2002.

19.Парсонс Т. «О структуре социального действия». Москва. 2000.

20.Петровский А. В. «Общая психология» Москва. 2009

21.Петровский А. В., Шпалинский В. В. «Социальная психология коллектива». Москва. 1978г.

22.Петровский А. В., Ярошевский М. Г. «Психология: словарь». Москва. 1990.

23.Филатова О. Г. «Социальная психология». Санкт-Петербург. 2000.

24.Шибутани. «Социальная психология». Москва. 2018г.

 

Художественная литература.

25. Абэ К. «Избранное». Москва. 1988.
26. Абэ К. «Женщина в песках: Повести и рассказы, сцены». Москва. 2008.
27. Гессе Г. «Избранные произведения». Москва. 2002.
28. Гоголь Н. В. «Мертвые души». Москва. 1980.
29. Достоевский Ф. М. «Избранные произведения». Москва. 1979.
30. Шекспир У. «Трагедии». Санкт-Петербург. 1993.
31. Шекспир У. «Полное собрание сочинений» Москва. Том 1 1957.
32. Шекспир У. «Собрание сочинений в одном томе» Санкт – Петербург 2008
33. Камю А. «Избранное». Москва. 2016.
34. Мопасан Г. «Жизнь. Новеллы». Москва том1 2015.
35. Пушкин А. С. «Полное собрание сочинений». Том 8.
36. Пиранделло JI. «Избранная проза в двух томах» Том 1-2. 1983. 37.Островский А. Н. «Избранное пьесы». Том 1

1972.Чехов А. П. «Избранные произведения». Москва. 1984.

38. Брехт Б. «Собрание сочинений». В 2 томах. Москва. 2016.
39. Скотт У. Н. «Маски» // Австралийская новелла. Москва 1980.